— Она мне нравится и даже очень, но я не глупый и не любитель боли. Она любит своего эльфа. И хотя в данный момент мне хочется сделать из него ушастую отбивную, сначала я бы выяснил с чего это высокопоставленному эльфу рисковать жизнью, чтобы лично наладить мир не просто с миром Ссай, а лично с тобой, Шаянес? Твоя история дурно пахнет, брат, но доказательств у меня нет. Еще раз прошу — не делай того, о чем будешь сожалеть до самого дня забвения, — сердито прошептал Ссарим, покидая меня.
Кузен ушел, наконец, оставив меня с Ди. Моя малышка спала рядом, такая нежная, такая беззащитная вся моя. Инстинкты сходили с ума, требуя забрать женщину в объятия, оплести хвостом и любить до тех пор, пока она не забудет имени этого ушастого.
Слова Ссара немного портили мое торжество, вызывая стыд и опасения. А что если она мне предпочтет Ссарима, например? Или узнает о моем участии в разрыве отношений с лиером?
От этих мыслей стало не по себе, но накрутить себя я не успел — Лидия проснулась.
С нежным личиком, припухшим ото сна и пролитых слез, она была воплощением очарования, пока не вспомнила о разрыве с эльфом.
Девочка плакала и кричала, приглушая свой голос подушкой. Она даже не заметила моего присутствия. Ей горе было буквально осязаемым, вызывая во мне неприятные чувства ревности и стыда. Я не хотел, чтобы она страдала. Демоны ее раздери, я просто мечтал вернуть те дни, когда при взгляде на меня в ее серых глазах искрился смех и желание.
Поймал себя на горькой мысли, что желание, смех, восхищение и даже осуждение и недоверие я в них видел, а вот такой любви, как когда она смотрела на проклятого эльфа — нет.
«Это все привязки. Она полюбит меня так же, а может и сильнее. Слишком многое уже сделано, нет никакой причины играть в благородство и страдать», — подумал я и решил успокоить малышку.
Ее надрывный крик боли и отчаяния едва не оглушил меня.
Слова «лучше бы я бросила тебя в той клетке», выбили опору из под моего хвоста, буквально оглушив ее неприятием ненавистью. Некоторое время я молча смотрел, ища силы ответить ей, сказать ей хоть что-то, но не смог.
Со скоростью стрелы я несся на террасу, надеясь, что прохладный ночной воздух остудит это жгучее чувство обиды, но минуты перетекали в часы, а я так и смотрел в ночную тишину, не в силах вернуться в дом.
Мое болезненное унылое уединение прервали тихие шаги пары маленьких ног. Я затаил дыхание, опасаясь снова услышать упреки и обвинения, но малышка удивила, тихо попросив прощения.
Лучше бы она кричала. Лучше бы она меня ударила, чем это всепоглощающее чувство стыда и сожаления. Но она снова оказывается в моих объятиях. Пусть не так, как я того жажду, но она в моих руках. Надежда поднимает голову, и я спешу сказать ей все, пока она готова слышать.
Горечь ее слов мне болезненна, но я уверен в том, что делаю. Я Шаянес неш Оштон. Мое слово в науке никогда не было пустым звуком, поэтому мне остается только держаться за свое убеждение.
Лидия не отказала мне, но и не сказала да. Время шло, но в девочке как будто что- то сломалось. Она улыбалась мне и принимала ухаживания, но улыбка больше не касалась ее прелестных глаз. Он нее теперь не забегались тоненькие морщинки, а в глубине серых радужек не плясало озорства.
Через какое-то время она все же сказала мне «да», только от этого согласия было горше, чем от всех прежних отказов. Весь ее вид демонстрировал мне, как девушка меня не хочет и тяготится моим обществом, но дата назначена. Тетушка Виола на радостях развела праздничную суету: примерки, репетиции, приглашения, и нам с Ди неволей приходится во всем этом участвовать.
«Зачем все это? Изменится ли что-то после купели душ? Не пожелают ли тени открыть ей мою постыдную тайну?» — эти вопросы все чаще тревожили меня лишая сна.
Только отступать уже некуда. Сделано слишком многое. Мне остается только верить в то, что я не совершил роковой ошибки.
Лидия Каро.
Каждый следующий день я старалась просто жить, хотя уже ничто меня не радовало: еда потеряла вкус, став просто способом питать тело, окружающая красота стала просто декорацией в безумном театре моей жизни.
Я старалась не закрываться от общения, но встречи и разговоры превратились для меня в тяжелое обязательство. Самой большой потерей после лиера, стало мое творчество. Кисти по-прежнему слушались меня, но в картинах умерла душа, как, в общем-то, и во мне.
Я упорно пыталась вернуть былое мастерство, но, чтобы я ни писала, выглядело бледно и жалко, особенно в сравнении с тем, что было нарисовано ранее.
— Очень красиво, госпожа, — вежливо похвалил мой натюрморт Лишар, протягивая мне полотенце, пропитанное маслом.
— Нет, это не так. Я зря извожу холсты и краски, — досадовала я, разглядывая результат своих трудов.
Раздался тихий стук в дверь, и через минуту меня сжимал в объятиях, как всегда сияющий, Ссарим.
За прошедшее время он стал мне особенно дорог. Его спокойствие, уверенность и теплота помогли мне пережить самые трудный период отчаяния и боли.