В дверь постучали. Огюст вздрогнул; кто мог разыскивать его здесь? Оказалось, привратник, которого разбудил свет.
Огюст облегченно вздохнул.
– Я работаю.
– Извините, мосье, – сказал привратник, толстый пожилой мужчина.
– Спокойной ночи, – Огюст захлопнул дверь перед самым его носом.
Он так ушел в работу, что не заметил Камиллу. Она стояла у подножия винтовой лестницы и наблюдала за ним, завернувшись в одеяло – в спешке не нашла ничего другого. Ей пришлось громко кашлянуть несколько раз, прежде чем он заметил ее.
– Я был идиотом, – сердито сказал Огюст.
– Идиотом? – Она вздрогнула. Значит, все, что между ними произошло, ошибка? – А как же я? – спросила она.
– Как же ты? Я был глупцом, но и ты не лучше.
– А что мне еще было делать? – Слезы застилали ей глаза. Он – ее первый мужчина, и она поддалась его обаянию, разве она могла устоять?
– Я старалась. – В этот момент она его ненавидела.
– Да, конечно. Но этого было недостаточно. – Он хмуро смотрел на скульптуру.
– Я не о том. Я про нас, там, наверху.
– А, про нас. – Неожиданно он сказал: – Ты очень мила вот так, с распущенными волосами. Я и не знал, что они у тебя такие длинные. Стань вон там и не снимай одеяла.
– Где? – Она была растеряна.
– Возле станка. Зачем, по-твоему, я спустился вниз?
– Значит, тебе было со мной хорошо?
Он посмотрел на нее так, словно она сошла с ума.
– Милая, неужели надо спрашивать?
– Я думала… – Теперь она не могла сказать, о чем думала.
Он не слушал. Он снова разглядывал фигуру, над переделкой которой трудился, когда его оторвали.
– Я совсем запутался. Допустил ужасную ошибку. Как я мог оказаться таким глупцом? И ты мне не помогла.
– Огюст, это несправедливо. – Он обращался с ней, словно с ребенком.
– Несправедливо? – Он усмехнулся. – В искусстве не существует понятия «справедливость». Я видел в тебе идеал, а не индивидуальность. Когда я лепил тебя, я не был достаточно уверен в себе, достаточно объективен. Мало сделать тебя «Весной» иди «Данаидой», нужно видеть тебя такой, какая ты есть. А я был рабом своих чувств, а не их хозяином.
– Что же мне надо сделать?
– Позируя, быть естественней, самой собой. Чтобы я чувствовал в тебе Камиллу, а не женщину вообще.
Она испугалась. Нет, никогда она не сумеет удовлетворить его ни как натурщица, ни как ученица. Камилла плотнее закуталась в одеяло и стала подниматься по лестнице, но Огюст остановил ее, поцеловал и сказал:
– Камилла, дорогая моя. Что поделаешь, ведь я из крестьян, не умею говорить комплименты, я…
– О! – вдруг перебила она. – Ты пахнешь глиной. – Он отступил, и ей стало его жалко. Как бы он ни делал ей больно, она не хотела ранить его. – Прости, Огюст, я не всегда тебя понимаю.
Он спокойно сказал:
– Недавно ты стояла вот тут, и я говорил себе: бог мой, какая она неприступная, – и все еще не могу поверить в то, что случилось. Но когда я леплю твою фигуру, все обретает для меня реальность. Это мой язык, на нем я могу с тобой разговаривать. Ты можешь сейчас позировать?
– Конечно!
– Недолго, всего несколько минут.
Они работали почти до рассвета.
Теперь Огюст каждый день лепил Камиллу. Он разрешал ей работать над своими незаконченными статуями – чего не разрешал никому, – доверял лепить головы, руки и ноги своих фигур. Он проводил с ней в новой мастерской все среды и субботы.
Присутствие Камиллы было радостью еще не изведанной. Она была для него идеалом красоты, олицетворением всего, что он мечтал встретить в женщине. От одной ее улыбки он молодел, такой чудесной улыбки не было ни у кого. Она как первая любовь, думал он, до нее он не знал настоящего чувства. Когда он бывал с ней, куда бы они ни ходили, Париж становился прекрасным, полным романтики, веселья, жизни. Бродили ли они по площади Оперы, любуясь группой Карпо «Танец», или рассматривали статую Генриха IV на Новом мосту, обменивались ли мнениями о скульптурах в Люксембургском саду, включая и его собственную, он смотрел на прекрасный Париж новыми глазами.
Когда она начала лепить его бюст, он сразу распознал в ней природный талант скульптора, но не ожидал встретить в ней женщину, которую страстно полюбит и с которой сможет делиться всеми помыслами. Ее интеллект был для него загадкой. Камилла была очень начитанна, хорошо образованна, лишена всяких предрассудков, а суждения ее были всегда оригинальны.
