– Я выполню заказ и представлю лучший вариант «Бальзака», а не сделанный наспех, – ответил Огюст. – Но отныне никто не увидит мою работу незаконченной. Вы знаете, к чему это привело, когда Общество прислало ко мне комиссию.
– Так что же сказать Обществу? – спросил Пруст.
– Что я использую лучший каркас из самого крепкого железа. Что памятник простоит века.
– А когда он будет готов?
Огюст помолчал, окинул взглядом их напряженные лица и сказал с расстановкой:
– Не знаю.
– Но не через месяц? – спросил Пруст.
– Не через месяц, – ответил Огюст.
– А как же обещание закончить статую за полгода?
– Это было ошибкой. Я не должен устанавливать точный срок, никогда.
– И еще они беспокоятся о вашем здоровье, – вмешался Буше.
Огюст улыбнулся:
– Считают, что мне место в больнице?
– Не в этом дело, – сказал Буше, – но ходят слухи, будто вы так устали и больны, что вам не завершить «Бальзака».
– Значит, боятся за десять тысяч, – язвительно заметил Огюст, – а не за меня?
– Да, – сказал Буше со смущенным видом; он был не лишен природного такта.
– Признаться, я часто уставал, доходил до полного изнеможения, – сказал Огюст. – Но им нечего беспокоиться о своих деньгах.
– Значит, вы согласны вернуть их, если не закончите памятник? – спросил Пруст.
– Нет!
– Но вы же сказали… – Пруст был удивлен.
– Я сказал, что им нечего беспокоиться о деньгах. Я закончу работу непременно.
– Я верю, – сказал Малларме, и Буше кивнул, но Пруст – он еще не забыл о трудностях с «Вратами ада» и «Виктором Гюго» – сказал:
– Я хочу надеяться, но не так уверен, как вы.
– Все дело в замысле! – вскричал Огюст. – Как только я разрешу этот вопрос…
– А если подадут в суд? – спросил Пруст. – Они сказали, что так и сделают, если вы не представите памятник или деньги по истечении месяца.
– В суд, так в суд. – Огюст снова взял себя в руки.
– Вы ведете себя так, словно дело пустячное, – с удивлением сказал Буше.
– Нет, я сознаю всю серьезность положения. Они могут погубить меня, но я не могу сдаваться. Малларме, вы-то хоть понимаете меня?
– Думаю, что да, – тихо произнес Малларме. Огюст горячо заговорил:
– Это не вопрос честности или желания проявить свою независимость. Я часто бываю слабым, подчас даже трусливым. Но неужели они не понимают, что статую я должен сделать по-своему, а все остальное – пустяки!
Наступила мертвая тишина.
– Значит, вы тоже против меня? – вскричал Огюст.
– Тогда мы не пришли бы, – сказал Малларме. Буше и Пруст кивнули. – : Мы будем просить Общество дать по крайней мере еще год, может, два. Верно? – обратился он к Прусту и Буше.
И все сразу улыбнулись. Но улыбки тут же исчезли, и Пруст, который всегда помнил о деле, спросил:
– Что вы будете делать, Огюст, если Общество пойдет на уступки?
– То, чему научился давным-давно: никогда ни на что не возлагать надежд. И не спешить. Природа не знает торопливости, и мы тоже не должны спешить.
После их посещения Огюст, хотя и обещал Камилле провести вечер с ней, направился один в Булонский лес отдышаться на лоне природы и просидел там, пока на небе не загорелись звезды.
Когда от света луны звезды потускнели, он пошел на площадь Звезды, к Триумфальной арке, и стал разглядывать скульптуру, прославляющую победы Наполеона.
Может быть, и ему следовало работать вот так, вопрошал он себя. Куда бы проще. И люди были бы к нему снисходительней.
И вместо того чтобы повернуть с толпой гуляющих на Елисейские поля, пошел на авеню Клебер, в сторону Пасси и улицы Рейнуар, где жил в свое время Бальзак. Он миновал фешенебельный район, но когда стал приближаться к дому, в котором долгие годы прожил писатель, где он прятался от кредиторов и проводил ночи в лихорадочном труде, чтобы расплатиться с этими кредиторами, улицы становились все беднее и запущеннее. Улица Бертон, за домом Бальзака, – старый Париж, тот Париж, который Бальзак знал и о котором писал, – узкий, извилистый переулок, мощенный тяжелым булыжником и обсаженный столетними деревьями.
Огюст осмотрелся вокруг, как, должно быть, делал не раз Бальзак, когда уставал или хотел отвлечься и когда уже не помогали бесчисленные чашки крепкого кофе. Огюст развеселился. Он представил себе грузного Бальзака, ускользающего через черный ход на улицу Бертон в доминиканской рясе, пока кредиторы звонят у парадного подъезда, и улыбнулся. Какое, наверное, странное зрелище являл он для соседей, – грузная фигура в развевающейся рясе, массивная голова. Неудивительно, что ходили целые легенды о том, как одевался Бальзак. И тут Огюст сообразил, что в таком виде никто не видел кривых коренастых ног Бальзака и его выпирающего живота – ряса закрывала их.
Огюст глубоко задумался. Пожалуй, именно это и нужно – длинная доминиканская ряса, прикрывающая фигуру с головы до пят.
