А щуплый светловолосый Ренуар, при всем своем жалком виде, вечно в холоде и голоде, сын нищего портного, разве мог он тягаться с Дега и Мане, которые сменили по нескольку не пришедшихся им по вкусу профессий, этот самый Ренуар всегда был доволен жизнью, была бы кисть в руках. Он мог бы писать даже грязью, если в том возникла бы необходимость; он твердо знал одно: жить без того, чтобы не писать, он не может.
Огюсту было легко с Ренуаром. Они происходили примерно из одной среды, и оба редко вступали в споры. А вот другие… Огюст улыбнулся про себя.
Фантен старался перекричать всех:
– Семеро отверженных. Прекрасно. Прекрасно. – Он склонился над списком отвергнутых Салоном. – Легро, Далу, Мане, Дега, Барнувен, Ренуар и я[25]. – Он весь сиял от удовольствия. – Значит, я был прав, когда говорил всем, что Салону нужны только слащавые подделки под искусство.
– И тем не менее, – прервал его Мане, – Салон пользуется авторитетом. Я бы выставлялся в Салоне, если бы приняли.
Ренуар подтвердил:
– И я. – Далу и Легро тоже согласились, но Дега не проявил интереса, и Огюст тоже помалкивал.
– Как бы там ни было, – сказал Фантен, – никого из нас они не выставляют.
– Что ж, дело привычное, – сказал Мане. – Меня отвергали и раньше.
– Но не имели права. Подумать только, тебя! – сказал Фантен. – Да ты на голову выше всех нас!
– Как ни странно, – отозвался Мане, – возможно, ты и прав. Что вы предлагаете?
– По-моему, дело не в том, выставляет ли нас Салон, – объявил Фантен. – Важно, чтобы мы где-то выставлялись, чтобы наши работы видели.
– Может, основать собственную Академию художеств? – сказал Дега.
– Это ни к чему, – сказал Фантен, – но ты бы хоть высказался, какие картины выставлять.
– Это бесполезно, – ответил Дега. – Мы не можем руководствоваться мнением художников. Художники не ставят друг друга ни во что.
Фантен спросил:
– Разве ты не хочешь, чтобы публика увидела твои картины?
– Не уверен, что хочу, – ответил Дега. – В живописи нельзя полагаться на случай. А при такой выставке все будет зависеть только от случая.
Фантен повернулся к молчавшему Огюсту:
– А ты что скажешь, Роден? Ты хочешь, чтобы тебя увидела публика?
– Да, – сказал Огюст, – когда у меня будет что-нибудь закончено.
– Закончено. – Ренуар пожал плечами. – У меня всегда есть что-нибудь законченное. – Он сидел, облокотившись на мраморный столик, и, пока остальные спорили, рисовал что-то на старой газете.
Огюст пояснил:
– Но я хочу, когда закончу, быть действительно довольным работой.
– Господи! – воскликнул Дега. – Чего еще захотел! Да он сошел с ума!
– Ничего подобного. Я почти всегда недоволен своей работой, – ответил Огюст. – А стоит ли выставлять, если сам недоволен?
– А публика, – сказал Дега, – все равно только тогда и воздает должное художнику, когда он уже на том свете.
– Значит, выход у нас один – забиться в угол и молчать? – спросил Фантен.
Дега ответил:
– Что ж, ты лучше всех изучил Лувр. Должен бы уразуметь, что живопись – это не скачки с препятствиями.
Фантен покраснел, но, увидев, что все остальные напряженно ждут ответа, решительно заявил:
– Надо устроить собственную выставку.
– Самим? – Дега был потрясен. У него был такой вид, словно кто-то потребовал от него повторить подвиги Геркулеса.
– Да нет, не самим, – сказал Фантен. Теперь он обращался к остальным: – Но если мы поднимем какой следует шум, то может дойти и до Наполеона.
– До новоиспеченного императора, до этого нувориша? – издевался Дега.
– Я не собираюсь выступать в его защиту, но он наша единственная надежда, – крикнул Фантен.
– Единственная надежда, – повторил Дега. – Это наша выдающаяся личность, он превратил нашу империю в земной рай. Империю, которую породил революционный дух, это диктаторство, одобренное голосами народа, эту республиканскую монархию, как называет ее император, а можно называть и наоборот – монархическую республику, да только это ни то и ни другое. Это империя, преданная наполеоновскому духу, и наступит день, когда от нас потребуют отдать за нее жизнь. Но он, этот император, он-то согласен отдать за нас жизнь?
Все иронически улыбались: в этом они были единодушны.
Но Фантен отказался признать себя побежденным. Он вскочил и заявил:
– Тем более мы должны обратиться к Наполеону. Он в нас нуждается.
– Это не здравый смысл, а одни эмоции, – заметил Дега.
– Черт возьми! – воскликнул Фантен. – Да ведь это лучше, чем корчить из себя интеллектуалов, лучше, чем сдать позиции, ничего не предприняв! – Он передохнул и продолжал: – У меня есть план. Главное, чтобы люди увидели наши работы. А если мы будем протестовать достаточно громко, так что нас услышат наши друзья, влиятельные знакомые, газеты, то мы пристыдим Салон. Они вынуждены будут устроить нашу выставку. – Фантен воспламенялся все сильнее. Он говорил столь убедительно, что идея стала казаться реальной. Мысль о выставке, противоречащей всем академическим установкам Салона, захватила всех, даже Дега. Фантен продолжал:
