– Нет, не нужны. Его надо обучить чему-то полезному. Надо развить в нем волю, характер.
– Ты думаешь, мастерская для этого подходящее место? Ты совсем не поинтересуешься, чего хочет сам мальчик. Может, ему не стоит всем этим заниматься.
– А только гонять по улице?
– Разве сам ты не был таким, дорогой? Ты мне говорил, что очень плохо учился в школе.
– Я любил искусство. Все готов был отдать, только бы рисовать и лепить.
– Дай ему время.
– Я из-за него теряю свое! Искусство для него не существует!
– Он еще очень молод.
– Ему скоро двенадцать!
– Ты говорил, что только в четырнадцать лет поступил в Малую школу.
– Папа придерживался старых взглядов. Он не имел понятия об искусстве.
– Может быть, Огюст, и ему пойти в ту же школу?
– Уж если я не могу его научить, разве это удастся другим? – Он с мукой воскликнул: «И к тому же мальчишка совершенно равнодушен к искусству!» – Взяв себя в руки, он заговорил спокойней: «Будешь помогать мне в мастерской и следить за ним. Иначе сам он ничего не добьется».
Роза, склонившаяся над шитьем, с побледневшим, измученным лицом, обещала сделать, что в ее силах.
Перемирие между старшим и младшим Огюстом продолжалось лишь до тех пор, пока мальчику не надоедали игры, которые изобретала для него мать, и слова, которые повторял отец:
– Прямо не знаю, что из тебя выйдет, когда ты вырастешь.
Он не хотел вырастать. Ему бы только свободу. И рисовать, только когда есть желание.
Безответственность маленького Огюста стала для отца источником непрерывного раздражения. И Роза раздражала его не меньше сына.
Наступило лето, но Огюст все никак не мог найти подходящей темы, и это терзало его. Он решил заглянуть в кафе «Новые Афины». Направляясь к столику, где обычно сидели его друзья, он испытывал неловкость – ведь не виделись уже несколько месяцев. Дега приветствовал его:
– А, вот он, наш мэтр, наш дебютант! Вы все еще восхищаетесь Салоном?
Огюст промолчал. Он чувствовал себя несправедливо обиженным. Фантена и Мане не было.
Никто не мог объяснить причину их отсутствия. Никто не спросил о его неприятностях с «Бронзовым веком». Моне был молчаливым и мрачным. Писсарро – задумчивым и печальным, а Ренуар делал набросок хорошенькой, круглолицей девушки за соседним столом.
Дега, раздосадованный отсутствием внимания, разразился целой тирадой, обращаясь к Огюсту:
– Наши картины все еще считают творениями безумцев. По-прежнему рисуют на нас карикатуры в «Шаривари».
– А ты предпочел бы делать это сам, – перебил Ренуар.
Дега горячился:
– Буржуа по-прежнему не желают тратить денег на наши картины. На выставке дело доходило даже до драки, а публика не просто смеется над нами, а издевается, чуть не набрасывается, и нам почти ничего не удалось продать. Того, что мы выручили, не хватило, чтобы окупить стоимость одних рам. Естественно, что наши картины теперь намеренно не допускают в Салон. Ну, а ты-то чем недоволен?
Огюст не произнес ни слова, но лицо его выражало сочувствие.
– Друг мой, – продолжал еще громче Дега, – что же нам остается – с моста в Сену, и топись?
В разговор вступил Писсарро:
– Мане страшно переживает все эти нападки, а им нет конца вот уже сколько лет.
Снова вмешался Дега:
– Мане, – сказал он холодным тоном, – задумал добиться ордена Почетного легиона. Поделом ему.
– И хотя не выставлялся с нами, – сказал Писсарро, – Салон все равно его отверг.
– Мане надоели все эти скандалы, – сказал Ренуар. – Если он выставляется с нами, то, значит, Салон плохой, если он выставляется в Салоне, то тогда наш друг Дега не дает ему жизни. Стоит ему изобразить то, что он видит, как его немедленно осыпают бранью. Он больше не в силах такое выносить.
– Мане слишком слабохарактерный, – авторитетно заявил Дега.
– Наш друг Дега мнит себя не иначе как Людовиком XIV, – сказал Ренуар.
– Я придерживаюсь иного мнения, – отпарировал Дега. – Жизнь не беспрерывный праздник, на жизненном пути нас ждут и злоба и насмешки. Мы обитаем в мире глупцов. И я не столь наивен, чтобы ждать от жизни добра. Подумать только, называют нас импрессионистами, словно это какое-то бранное, непристойное слово.
Как печально, подумал Огюст, что и его и всех нас преследуют одни неудачи. А когда он решился признаться, как он несчастлив, Дега изволил посмеяться над шумом вокруг «Бронзового века». И никто не сказал доброго слова о его работе. Он понял, что друзья – презирают его за попытки добиться благоволения Салона. Возмущенный, он встал и, быстро попрощавшись, направился к двери.
– Прощай, – коротко ответил Дега. И снова принялся критиковать Мане.
Ренуар вдруг сказал:
– Постой, Роден, я пойду с тобой.
Ренуар проводил его до остановки батиньольского омнибуса и, пока поджидали, объяснил Огюсту:
