— Да вы нам не помешаете, что за глупости. Грибная круча — красивейшее место на Гауе. И там отличное купанье, вода, как стеклышко, прозрачная, и дно песчаное. А рядом омут, Джульетта ныряет метров на десять. Ну скажи, Джульетта, разве я не права?
— Я молчу...
— Она просто стесняется. Место дивное. Я вам открою секрет, прошлым летом Джульетта из того омута вытащила чемпиона по плаванию нашего комбината.
— И вам кажется, она при случае и меня могла бы вытащить?
— Запросто, — рассмеялась Бирута. — Для нее это пара пустяков...
Джульетта изменилась в лице.
— Бирута, знай меру!
— А что, разве я неправа?
— Ну, и как поживает чемпион?
— В армию забрили. Пишет, хорошо. Полезайте в лодку, чего тут раздумывать.
— А вы, Джульетта, как думаете?
— Мне абсолютно все равно. Если для Бируты важно...
— Еще бы! Может, товарищ поэт о нашей Грибной круче поэму сочинит.
— Сочинит... Как бы не так. Святая простота.
Цауне демонстративно отвернулась и опять принялась дергать шнур. На этот раз, может, от избытка злости, рывок был удачен, мотор взревел, встрепенулся, пыхнуло синим дымом.
— Поехали! — воскликнула Бирута, хватая его за руку.
Раздумывать было некогда. Он прыгнул в лодку. Алюминиевое корыто угрожающе накренилось,
Цауне на него не обращала внимания, Бирута глядела плутовато, как дитя, которому его проделки благополучно сошли с рук. Мотор прибавил обороты. Нос лодки выступал из воды, из-под него сверкающими крыльями расходились две косые волны.
— А далеко это? — крикнул он,
— Что вы сказали?
— Круча ваша да-ле-ко?
— Н-е-т. Нет, близко!
— Вы там часто бываете?
— Д-а-а. Часто.
— И все вдвоем?
— Простите, не слышу.
— Камита с Марикой тоже ездят?
— Когда как.
Трудно было такой крик назвать разговором, пришлось замолчать.
Левый берег понемногу обретал крутизну, иногда совсем отвесно нависал обрывами, в воде отражались деревья с оголенными корнями. На мелководье в прозрачной воде янтарно светилось волнистое песчаное дно, перемежаясь с сумрачной зеленью омутов.
Красноватая скала издали была похожа на профиль индейца. Три одинокие ели на ее макушке, густо поросшей кустарником, могли сойти за орлиные перья, воткнутые в шевелюру краснокожего. К подножию скалы подступала тихая заводь с ровным песчаным пляжем, который прямо от берега на глазах срывался в бездонную глубину.
Лодка ткнулась носом в песок, мотор поперхнулся, затих.
— Смотрите, как тут хорошо! — воскликнула Бирута.
— Да, поставить бы здесь палатку и пожить в свое удовольствие. Еще бы удочки захватить.
— Боюсь, что здесь вы ничего не поймаете, — проворчала Цауне, не поднимая глаз. — Зачем попусту время тратить.
— Откуда вы знаете?
— Значит, знаю. Есть опыт. Уж поверьте на слово. Не вы первый здесь закидываете удочки.
Бирута покраснела до корней волос.
— Джульетта, прошу тебя. Ты заблуждаешься. Ничего ты не понимаешь...
— Скажите, как трогательно! Что-то в последнее время в Рандаву повадились наезжать любители рыбку половить. Думают, здесь у нас без наживки, на голый крючок клюет.
Ого! Удар ниже пояса. Осадить бы ее, поставить на место, сказать ей что-нибудь такое, чтобы всю передернуло. Но, как обычно, экспромтом ничего на ум не пришло.
— На голый крючок берут только акулы.
— Поговорим о чем-нибудь другом! Ну, пожалуйста! — Бирута всеми силами старалась унять их.
Вид у нее до того был несчастный, даже жалко ее стало. Но не в ней сейчас дело. Сейчас Бирута играла вторую скрипку. На первый план неожиданно выдвигалась одержимая откровенностью Цауне. Негодование и злость ее были столь же необъяснимы, сколь многообещающи.
— Говорить о чем угодно можно, да что толку, В конце концов, всему есть предел.
— Простите, о каких пределах идет речь?
— Нахальством в наше время никого не удивишь.
— А вчера вы, ей-богу, не казались такой грозной.
— То было вчера.
— Что же изменилось сегодня?
— Сами догадайтесь. А теперь нам надо переодеться. Вылезайте из лодки.
— Через две минуты будем готовы, — прибавила Бирута. — И, пожалуйста, не сердитесь.
— Пускай себе сердится на здоровье, — бросила Цауне.
Он выпрыгнул на берег. Вокруг скалы шла крутая тропинка, по ней как будто можно было с тыльной стороны подняться на вершину к трем елям.
Они что-то знают. Это точно. Нельзя жить в одной комнате и не знать. «У нас тут все знают всё», — сказала Бирута.
Если отбросить Марику, остаются Цауне, Бирута и Камита.
А что, если письма писала Бирута?
Подвесной мотор взревел с новой силой. Что такое? С недобрым предчувствием сбежал он обратно вниз по тропинке. Лодка была уже на середине реки.
— Хотите знать, что изменилось? — кричала Цауне, приложив к губам ладони, — Спросите вечером у Камиты! Она расскажет!
Вот чертовка. На сей раз ее взяла. Ну, хорошо.
— Спасибо! — прокричал он в ответ. — Привет родным и близким!
По крайней мере, Цауне отпадала. Уж Цауне — ни в коем случае.
С просеки на шоссе, громыхая, выехала подвода. Лоснившийся, раскормленный конь шутя тянул воз срубленных под корень молодых березок. Возница был плечистый мужик в белой рубахе, низко сдвинутой на лоб соломенной шляпе, из прорех которой торчали клочья седых волос.
— Добрый день, хозяин!
