— Да, да, да! Ну что ты так смотришь?! Ну вот схоронили мы её ото всех тут, в глухомани… ладно. Пока маленькая — ладно. А как вырастет?
Он чуть подался к жене.
— Ведь ей же к СВОИМ надо, Варя. Может, учёные-то люди и нашли бы выход? Сигнал там подали по радио… ну, я не знаю… А мы? Чем мы ей в таком деле сможем помочь?
Иван Иваныч судорожно вздохнул.
— Ну хорошо, золотишка ещё на четверть века всяко хватит… ну пусть на тридцать годков. Не знаю, сколь там они у себя живут, однако будет ей через тридцать лет чуть поболее, нежели тебе вот сейчас. Вполне ещё молодая будет наша Бяша. А мы с тобой уже старые будем, Варя. И Охчен с Илюшкой. И что дальше? Кто её сохранит?
Долгая пауза.
— Ты ж у меня не неграмотная баба деревенская, Варя. «Мцыри» Лермонтова читала? Ну вот… тут то же самое выходит, как ни крути. И бежать ей некуда… И выхода я не вижу.
Варвара Кузьминишна тихо, беззвучно заплакала.
— Значит, всё…
— Что «всё»?
— Сдаться готов ты, Ваня. Готов, готов, не отрицай. Ключевое слово тобой произнесено: «может, зря мы Бяшу не отдали»…
Полежаев помолчал.
— Нет, мать… Не сдамся. До самого конца пойду. Вырастет Бяшка, пусть дальше сама решает — выйти ей к опчеству или продолжать в тайге хорониться. Решит хорониться, ждать своих прилёта или что там — буду кормить, покуда последний грош не выйдет.
Он чуть улыбнулся в бороду, слабо и виновато.
— А за минуту слабости прости меня. Тяжко мне, Варя. От мыслей тяжко.
Она улыбнулась ответно.
— Так не дам же я тебе водки, Ванечка. При таких мыслях тебе водки нужно сторониться, как огня. Ещё хуже будет.
— Ну и не давай, подумаешь!
— Ну и не дам!
И они разом рассмеялись. Клин клином вышибают. Смех — лучшее лекарство от тоски и тревоги.
Сзади раздался шорох. Оба супруга обернулись на звук, как по команде. В дверном проёме стояла Бяшка, в своей непременной коротенькой рубашонке.
— Бяша?! Ты-то чего не спишь?!
— Па… ма… вы забыли, что я всё слышу. Всё-всё, что думаете.
Девочка вдруг улыбнулась, светло и чисто.
— Вы меня любите. Остальное образуется. Правда-правда! Или вы не верите богине Огды?!
На сей раз рассмеялись все трое.
…
Мокрый снег летел так густо, что не видно было строений на другой стороне двора. Ранние октябрьские сумерки копились исподволь, кусочек за кусочком съедая и без того серый, ненастный день.
— Ххы! — ввалившийся в избу Илюшка отряхнулся, как мокрый пёс, — Шибко плохая погода, однако.
«Плохая», а не «плохой», подметил про себя Полежаев, починявший хомут, сидя на лавке. Помалу всё правильней говорить стали, и Илюшка, и Охчен, и Асикай даже. Небось обитали бы в стойбище где-нибудь, так до старости толком говорить и не выучились… А тут само собой выходит. Потому как богиня Огды, хоть и научилась тунгусскому языку, всё ж пользуется в обиходе русской речью…
— Да, разыгралась погодка… Илюша, ты скотину накормил?
— Дак, Вана Ваныч! Сено коровам дал, лошадям дал, однако, — тунгус присел у печки, протянул руки к огню.
— Молодец, — Полежаев отложил готовый хомут. — Бяша, ты что читаешь в такой темноте? Иди сюда, к свету.
— Да ай, папа! Мне тут лучше.
— Да где же лучше, там и букв-то не видно…
— Ещё как видно! А там у печки мне огонь глаза слепит.
Уже в который раз Полежаев удивился. Нет… что-то тут не так… ну-ка, погоди…
Встав с лавки, он прикрыл зев русской печи стоявшей на полу железной заслонкой. В доме враз воцарился сумрак, нарушаемый лишь керосиновой лампой-семилинейкой да огоньком негасимой лампады в углу.
— А так? Так тебе буквы видно?
— Ну а чего? Видно, конечно…
Помедлив, Иван Иваныч дунул в лампу, огонь на фитиле погас. Теперь, на человечий взгляд, света в доме было только-только достаточно, чтобы не натыкаться на мебель и стены.
— А так?
— Нууу… так хуже, конечно. Но всё равно видно. Па, ты чего, меня испытывать решил, что ли?
— Погоди, доча… — купец подошёл к иконостасу, перекрестившись, задул и лампаду. В доме воцарилась ночная тьма.
— А так?
— Да всё равно же видно, папа! Вон заслонка у печи светится, на всю избу сияет. И у тебя глаза горят, и у Илюшки.
Полежаев потряс головой. Воистину — век живи, век учись…
— Я и утюг мамин вижу, когда горячий, и сковородку, и чугунок с кипятком, — Бяша шумно захлопнула книгу, которую читала. — И даже печка светится, если сильно-сильно натопить.
Дверь распахнулась, и из сеней, держа в обоих руках по ведру молока, а в зубах маленькую шахтёрскую масляную лампадку — чтобы освещать себе путь из хлева, через сени до избы — вошла Варвара. Поставила удой на лавку у стола, вынула изо рта дужку светильника.
— Вы чего это в темноте-то сидите?
— Слышь, мать, — обернулся к ней Полежаев, — наша Бяша, оказывается, в темноте свободно видит. Тепло даже видит, вот так вот.
— Здра-асьте! — всплеснула руками Варвара Кузьминишна. — А ты только узнал?!
— Моя тоже знал, — встрял тунгус, — да думал, хозяин знай ещё раньше. Потому молчал, однако.
Первой засмеялась Бяшка, своим горловым переливчатым смехом. Ещё секунда, и хохотали все.
…
— Му-умка, му-умка… ну чего ты, не бойся, не будет тебе плохо… хорошо будет…