Бяша держала в руках свой подарок, развернув. Вязаный свитер плотной двойной вязки, и такие же штаны, узкие и длинные, с расчётом чтобы плотно облегать ноги. К костюмчику прилагались оригинального вида меховые сапожки, заботливо истачанные Охченом — голенища не переходили в ступню, а заканчивались толстыми круглыми подошвами, вдобавок снабжёнными подковками для пущей износостойкости. Иван Иваныч улыбнулся, вспомнив, как он тайно от всех точил напильником прочную стальную пластину и потом сверлил ручной дрелью дырочки под ухнали[4] — ибо подковок козьего размера ни один кузнец, естественно, сроду не делал.
— А это что?
Последняя вещь в комплекте являла собой меховую шапочку, скорее даже мешочек с тремя дырками — пара для глаз и третье отверстие для рта.
— А это уже Асикай постаралась, — улыбнулась Варвара. — Чтобы тебе не холодно было зимой на двор выходить.
— Воротник делай вот так, — тунгуска изобразила руками, как запахивают меховой воротник, — и совсем легко дыши будет. Тепло, да.
— Спасибо…
Девочка вдруг повернулась и ринулась в другую комнату.
— Бяша! Бяшенька! — переполошилась Варвара, кидаясь следом.
Раздался громкий, вибрирующий рёв, охватывающий все три октавы.
— Ну что случилось, доча!
Грозная богиня Огды рыдала в три ручья.
— Все… все могут ходить зимой по тайге… а я… а я нет! Все… могут дышать на морозе, а я нет! Как урод какой-то! Пя… пять месяцев в году в избе сижу! Приседаю, приседаю, чтобы ноги не отсохли! Я… я бегать хочу! Всегда! Везде! Бегать, а не… про… пробираться по болотине!
— Ну Бяша… ну доченька… — теперь по щекам Варвары тоже текли слёзы. — Ну что же я могу поделать… что мы все можем поделать…
Плач уже стихал, переходя во всхлипывания.
— Я скверная, ма… прости… — девочка подняла голову, оглядев собравшихся вокруг обитателей заимки. — Спасибо вам всем. Вы сделали всё, что могли.
…
— … Вот так петли поднимай, видишь? Во-от… правильно…
Бяша, то и дело коротко облизываясь от усердия (что, как успел уже уяснить Полежаев, было у небесной пришелицы примерным аналогом человечьему закусыванию нижней губы), старательно овладевала секретами ручной вязки. В самом деле, на дворе стоял февраль, то и дело бушевали вьюги, снегу намело местами по пояс — чего ещё делать?
— Бяша, а ты чего книжки в последние дни бросила читать? Неужто все прочла?
Девочка, орудуя спицами, помедлила с ответом.
— Которые хотела, все прочла.
— А прочие?
— А они плохие.
— Да ой! — засмеялся Иван Иваныч. — Как знаешь, ежели не читала?
Пауза.
— Знаю… Мне не нужно до конца читать. Если вижу, что книжка плохая — я бросаю её читать.
Она вскинула глаза.
— Па… ты привези в следующий раз другие книжки. А то всё романы да романы…
— Какие же?
— Ну… как люди в старину жили. Историю, да. И по астрономии. И ещё мама говорит, есть такая энциклопедия…
— Брокгауз и Эфрон, — подсказала Варвара.
— Ого! — Полежаев почесал в бороде. — Заказать-то можно… вот только осилишь ли?
— А разве они куда-то убегут? — Бяша старательно вывязывала петли. — Как смогу, так и осилю.
— Резонно, — хмыкнул Иван Иваныч. — Ладно, быть по сему. Вот как поедем к толстопузому с пушниной, закажу ему. С вешней водой и придёт, должно.
— А чего всё к Заварзину? — спицы в руках Варвары так и мелькали. — Дорого всё у него. Он же, чай, на бурлаках-каторжниках товары возит!
Да, это была правда. Если до Ванавары весной, в половодье ещё вполне могли проходить юркие буксиры, то по Чуне не рисковали плавать даже самые отчаянные судовладельцы. Оставалось использовать способ, исстари испробованный на волжских притоках — бурлацкую живую тягу. В мае, по высокой воде, Заварзин доставлял товары до Байкита, а чуть погодя, когда вода уже спадала, в ход шли большие лодки-«струйки», влекомые бурлаками. А поскольку среди таёжных охотников желающих тягать посудины найти было нереально, Дормидонт Панкратьич сговорился с одним начальником острога, и тот за мзду поставлял ему двуногий тягловый скот, отбывающий наказание в казённом доме. Только корми, а платить и вовсе не надо. Кормил, правда, расконвоированных каторжан Заварзин хорошо, кашу давал вволю и даже с мясом — бурлак должен тянуть что бык, толку-то с доходяг, ветром шатаемых… К тому же в работу начальник острога мудро определял только тех, у кого в сем году выходил срок содержания, дабы не возникало у расконвоированных желания сбежать.
— До толстопуза тут всего ничего идти-то, — резонно возразил Иван Иваныч. — За день с лошадьми оборачиваемся.
— До Ванавары немногим поболее, — супруга щёлкнула ножницами, обрезая нить.
— Положим, намного поболее. Ночёвка в тайге туда, да обратно. Да на фактории ещё. Четыре дня улетает, вместо одного.
— Ну, а хоть и поболее. Зато дешевле, чай. Червонцы-то, чай, на огороде не растут.
Полежаев вздохнул и неожиданно признался.
— Не манит меня, Варя, туда ходить. Бывший дом, считай, двенадцать годков жизни отдали нашей фактории…
Громкий лай во дворе прервал мирную супружескую беседу. Собаки лаяли непрерывно и настойчиво, и это означало, что на заимку пожаловал кто-то незнакомый. Обитатели заимки, бросив дела, припали к окошку.