Три недели спустя леди Джулия стала принцессой Джулией. Ее царственный супруг, который теперь по праву рождения получил годовое содержание в двести тысяч фунтов от правительства, приобрел великолепную виллу в очаровательных окрестностях Витрополя. Туда счастливая чета удалилась провести медовый месяц, и там мы их оставим наслаждаться всеми благами, какие только могут предоставить богатство, красота и добродетель.
Я не вправе, однако, завершить это затянувшееся повествование, оставив читателя в неизвестности касательно судьбы отвергнутого искателя. Его светлость герцог Веллингтон, жалея бедного сэра Джеймса, употребил все свое влияние, чтобы тронуть состраданием к нему нежное сердце леди Селины Кэткарт, знаменитой светской красавицы. К этому она склонилась легко, ибо прекрасное поместье и толстый кошелек баронета оказались более чем весомыми доводами. Они вступили в брак, после чего жили вполне долго и счастливо.
В свете слышен глухой ропот протеста по случаю моего затянувшегося глубокого и, добавлю, поистине зловещего молчания.
– Что такое, – вопрошает читающая публика, стоя посреди рыночной площади в сером чепце и рваной юбке – точная копия современного синего чулка, – случилось с лордом Чарлзом? Он вконец изничтожен нападками литературного капитана? Ужели добрый гений и писательская мания его покинули? Носится ли он, играя в чехарду, по Лунным горам или – горестная мысль! – беспомощный, простерся на одре мучительной болезни?
С грустью вынужден ответить, что верно последнее предположение, или, скорее, было верно до недавнего времени. Я болел, болел тяжело и переносил неописуемые страдания, проистекающие главным образом от ужасных целебных процедур. Меня варили заживо в так называемой горячей ванне, затем поджаривали у медленного огня и, наконец, беспощадно морили голодом. За подтверждением обращайтесь к миссис Кухарке во дворец Ватерлоо, что расположен в предместьях славного города Витрополя. Как я пережил такое лечение и сколь крепка моя конституция, позволившая выйти с победой из тяжкого испытания, то неведомо и мудрецам. Даже когда мои ввалившиеся щеки вновь отчасти обрели присущий им румянец, меня еще долго держали взаперти в комнате экономки, не давали ни пера, ни чернил с бумагою, диету же мою составляли рисовая кашка, саго, рагу из улиток, хлебная тюря, тушеные тараканы, молочный суп и жареные мыши.
Не могу выразить, какой восторг охватил меня, когда однажды в солнечный летний денек, в два часа пополудни госпожа Кухарка объявила, что по случаю хорошей погоды мне дозволяется совершить небольшую прогулку. Десяти минут хватило мне, дабы облачиться в новый, весьма недурной костюм и смыть с лица и рук всю грязь, скопившуюся, пока Земля семь раз свершила оборот вокруг своей оси.
Исполнив сии необходимые действия, я вышел из дому в шляпе с пером и в кавалерийском плаще. Никогда прежде не ощущал я так остро всей радости свободы! На раскаленной мостовой мне дышалось легко и привольно, будто в росистой прохладе благоуханного вечера где-нибудь в лесной тиши. Ни единое дерево не заслоняло меня заботливыми ветвями от беспощадного солнца, но я и не нуждался в таком укрытии. Медленно, хотя и твердым шагом, продвигался я в тени домов и лавок. Вдруг за поворотом предо мною открылось текучее, вечно свежее море. Я испытал обман чувств, подобный тому, что происходит с несчастными, страдающими от болезни под названием «тропическая лихорадка»: зеленые волны представились мне бескрайней равниной, пенные гребни – белыми цветами на нежной весенней травке, лес корабельных мачт мое взбудораженное воображение преобразило в рощу высоких стройных деревьев, а мелкие суденышки приняли обличье коров и овец, отдыхающих под их благодатной сенью.
Походка моя вновь обрела присущую ей упругость, но вскоре ослабевшие колени начали подгибаться под тяжестью тела. Не в состоянии двигаться далее, я начал озираться в поисках места, где можно присесть и отдохнуть, пока силы мои не будут un peu retabli[34].
Я находился на обветшалом перекресте, что носит несколько напыщенное название Кваксминской площади и где обитают Бутон, Гиффорд, Лавдаст и еще два десятка чудаковатых старых антикваров. У первого из вышеупомянутых я и решился искать пристанища – как по причине тесной с ним дружбы, так и благодаря приличному сравнительно с другими состоянию его дома.
В самом деле, жилище Бутона никак не назовешь неудобным или неприглядным. Снаружи дом выглядит весьма почтенно и недавно был крайне бережно отремонтирован (шаг, вызвавший почти единодушное осуждение соседей); также и внутреннее убранство отменно хорошо.
