Вечером 4 июня 1814 года постоялый двор Верховных духов являл совсем иное зрелище. В тот день постояльцев случилось больше обычного, потому что назавтра в городе ожидалось празднество. Главный зал гостиницы пестротою напоминал маскарад. Вот расположились прямо на полу, скрестив ноги, турецкие купцы, у которых в те дни шла бойкая торговля с лавочниками и просто гражданами Витрополя: турки продавали пряности, шали, муслины, драгоценные украшения, духи и прочие предметы восточной роскоши. Сидели они чинно, курили длинные трубки и потягивали отменный шербет, раскинувшись на специально для них приготовленных подушках. Рядом несколько смуглых испанцев прохаживались горделиво, как павлины (говорят, эта птица никогда не смотрит вниз, чтобы вид собственных лап не разрушил витающий вокруг нее ореол самолюбования). Невдалеке от этих царей творения устроилась компания круглолицых розовощеких кудрявых человечков, обутых каждый в один круглый башмак. Были они родом с острова Чурбандии, где ныне почти забытый народец[35] процветал в те дни подобно пышно зеленеющему лавру. Не менее дюжины духов сбивались с ног, подавая дыни и рисовый пудинг, меж тем как человечки во все горло требовали новых и новых порций.
В дальнем конце зала пять-шесть бледных и желчных англичан беседовали, попивая зеленый чай. Позади них сухонькие месье усердно потчевали друг друга отличнейшим белым хлебом, превосходным прусским сливочным маслом, душистым нюхательным табаком, коричневым тростниковым сахаром и изысканными любезностями. Неподалеку от этих сморщенных обезьянок, за огромным резным экраном расположились у пылающего очага два джентльмена. На столе перед ними соблазнительно поднимался пар над бифштексами, сдобренными должным количеством лука, томатного соуса и кайенского перца, меж большим серебряным кувшином старого канарского и столь же объемистым бочонком эля с пряностями.
Один из персонажей, которым выпало счастье подкрепляться столь восхитительной закуской, был мужчина лет пятидесяти пяти. Порыжевшие черные одеяния, пудреный парик да изборожденный морщинами лоб выдавали человека ученого и в то же время презирающего всяческое внешнее украшательство. Второй являл собою полную противоположность своему спутнику. Находясь в расцвете лет, он, судя по виду, не мог быть старше двадцати шести – двадцати семи. Светло-каштановые кудри, уложенные небрежной и вместе с тем изящной волной, очень шли к красивому лицу, которому дерзкие синие глаза придавали очаровательную живость и выразительность. Военный мундир выгодно подчеркивал фигуру, отличавшуюся силой и симметричностью, в то время как прямая осанка и учтивое обращение служили добавочными свидетельствами профессии молодого человека.
– Сей юный воин, – заметил Бутон, лукаво блеснув глазами, – был я сам. Смейся, Чарли, смейся! – (Ибо я не сумел сдержать улыбку, сопоставив почтенную корпуленцию моего пожилого и толстоватого друга с описанием его прежней внешности). – Веселись, если тебе угодно, а я когда-то был молодец хоть куда, не хуже прочих. Ох, грехи наши тяжкие! Время, заботы, добрая выпивка да хорошее житье сильно меняют человека.
Но кто же, спросит читатель, был второй из упомянутых джентльменов?
То был Джон Гиффорд, тогдашний близкий друг сержанта Бутона, а ныне – капитана Бутона.
Их восхитительная трапеза проходила в глубоком молчании, а когда исчез последний кусок говядины, последнее колечко лука, последнее зернышко перца и последняя капля томатного соуса, Гиффорд, отложив нож и вилку, с тяжелым вздохом отверз пророческие уста и изрек:
– Ну что, Бутон! Думается мне, все это дурачье, принесенное к нам ветрами небесными, слетелось в наш город, подобный Вавилону, ради недостойной цели полюбоваться тщетой и суматохой завтрашнего торжества.
– Несомненно, – ответил его приятель. – И я от души надеюсь, что вы, сэр, также не побрезгуете почтить общее сборище своим присутствием.
– Я? – чуть не взвизгнул старший из собеседников. – Мне – глазеть на гонки нелепых колесниц, на скачущих и гарцующих лошадей, на грызню свирепых хищников, на дурацкое искусство стрельбы из лука и грубые состязания борцов? Да ты с ума сошел или тебе затмили разум доброе вино и эль с мускатным орехом?
Тут оратор наполнил свой стакан последним из вышеупомянутых напитков.
– Ни то ни другое, Гиффорд, – возразил Бутон. – И все же, смею сказать, хоть ты и презираешь эту, как ты говоришь, тщету и суматоху, люди и получше тебя ждут не дождутся завтрашнего дня.
– А! Надо полагать, ты тоже в числе этих погрязших в заблуждении остолопов?
– Истинно так, и в том не стыжусь признаться.
– И не стыдишься! Эх, Бутон, Бутон… Порою я надеюсь, что ты уже перерос подобные нелепые забавы; отваживаюсь даже вообразить, что когда-нибудь тебя можно будет причислить к избранному кругу тех, кто, презирая безвольное легкомыслие нашего упадочного века, обращается к созерцанию прошлого, ценя его, как иные ценят золото и драгоценные камни, и бережно храня мельчайшие, пустячные на первый взгляд свидетельства, оставленные нам ушедшими поколениями.
