— Да, но вы сказали сами, что колыбель оказалась привязана к спасательному кругу. А по морскому обычаю на круге всегда указывают название корабля, которому он принадлежит,— возразил доктор, пристально взглянув рыбаку прямо в глаза.
— Разумеется,— ответил тот, опустив голову.
— Ну, так что же значилось на том спасательном круге?
— Ах, господи, сударь, да я же неученый! Я немного умею читать на моем родном языке, но на чужих языках,— увольте. Да и к тому же это было так давно.
— Тем не менее вы должны хоть приблизительно вспомнить. Ну же, господин Герсебом, подумайте. Не «Цинтия» ли, прочитал господин Маляриус, когда вы показали ему спасательный круг?
— Мне кажется, что там было что-то вроде этого,— уклончиво ответил рыбак.
— Это иностранное название. Но какой страны, как по-вашему, господин Герсебом?
— Да почем я знаю? И откуда мне знать все эти дьявольские страны. Ведь я никогда и не выходил за пределы Бергена и Нороэ, если не считать одного или двух раз, когда рыбачил у берегов Исландии и Гренландии,— ответил хозяин недовольным тоном.
— Можно предположить, что это английское или немецкое название,— сказал доктор, как бы намеренно не замечая тона своего собеседника.— Я мог бы это легко определить по форме букв, если бы увидел круг. Вы не сохранили его?
— Нет, черт возьми, он уже давным-давно сожжен! — не без ехидства воскликнул Герсебом.
— Маляриус запомнил, что буквы были латинские,— произнес доктор, словно размышляя вслух,— и на белье тоже латинские; значит, можно допустить, что «Цинтия» не немецкое судно. Я склонен думать, что ребенок плыл на английском корабле. А вы как думаете, уважаемый Герсебом?
— Меня это мало трогает,— ответил рыбак.— Будь он английским, русским или патагонским, это не моя забота. Немало времени прошло с тех пор, как корабль этот поделился своей тайной с океаном на трех— или четырехкилометровой глубине.
Можно было подумать, Герсебома даже радовало, что тайна судна погребена на дне морском.
— Но вы, конечно, пытались отыскать семью ребенка? — спросил доктор, и сквозь стекла его очков, казалось, блеснуло лукавство.— Вы, наверное, обращались к мэру Бергена, просили напечатать объявления в газетах? Не так ли?
— Я?— воскликнул рыбак.— Ничего подобного. Одному Богу известно, откуда взялся младенец и кто о нем печалится. Умно ли швырять деньги на ветер и разыскивать людей, которые так мало о нем тревожатся? Представьте себя на моем месте, доктор. Кто-кто, а я-то уж далеко не миллионер! Нечего и сомневаться, если бы мы и потратили все, что имели, то все равно не добились бы толку! Мы с женой сделали, что могли: воспитали мальчика как своего родного сына, любили его, лелеяли…
— Даже больше, чем родных детей, если только это возможно,— перебила его Катрина, утирая слезы концом передника.— Уж если мы и можем себя в чем-нибудь упрекнуть, то только в том, что давали ему слишком много ласки.
— Черт возьми, Герсебом, вы меня просто обидите, если подумаете, что ваше доброе и хорошее отношение к бедному приемышу вызвало во мне какое-либо иное чувство, кроме глубокого восхищения! Но если начистоту, то я думаю, что именно любовь к Эрику и заставила вас забыть о вашем долге. А долг состоял в том, чтобы найти семью ребенка, приложив к этому все усилия!
Воцарилось глубокое молчание.
— Возможно! — произнес наконец Герсебом, потупив голову от этих упреков.— Но что сделано, того не воротишь. Теперь Эрик уже действительно наш, и я не намерен рассказывать ему об этой старой истории.
— Не беспокойтесь! Разумеется, ваше доверие не будет употреблено во зло,— сказал доктор, вставая.— Уже поздно, я должен покинуть вас, мои добрые друзья. Желаю вам спокойной ночи — и без всяких угрызений совести,— добавил он многозначительно.
Затем, надев свою меховую шубу, он отклонил предложение рыбака проводить его, сердечно пожал руку хозяевам и направился в сторону фабрики. Герсебом задержался на несколько секунд у порога, глядя на удаляющуюся фигуру, освещенную лунным светом.
— Ну и дьявол! — пробормотал он сквозь зубы, решив наконец закрыть дверь.
Когда на следующее утро после тщательного осмотра фабрики доктор Швариенкрона заканчивал завтрак вместе со своим управляющим, вошел человек, в котором он не без труда признал вчерашнего собеседника.
Одетый в праздничный костюм, состоящий из отороченного мехом пальто, вышитого жилета и старомодной высокой шляпы, рыбак выглядел совсем не так, как в своей обычной рабочей куртке. И уже окончательно делал его не похожим на самого себя грустный и растерянный вид. Покрасневшие веки свидетельствовали о бессонной ночи. Так оно и было в действительности. Господин Герсебом, до сих пор никогда не знавший укоров совести, до самого утра ни на минуту не сомкнул глаз, ворочаясь с боку на бок на кожаном тюфяке. Под утро он поделился своими грустными думами с матушкой Катриной, которая тоже провела всю ночь без сна.
— Знаешь, Катрина, я все время размышляю о том, что сказал нам доктор,— произнес он, измученный бессонницей.
