— Я пыталась тебя пристрелить только что, — напоминаю я, словно он этого не помнит. — А ты мне сейчас хочешь... постель постелить и уложить меня спать?
— Все мы от любви становимся дебилами, — отвечает за него Нейт, хрустя чипсами, которые он достаёт из пачки одними пальцами, сидя на полу у двери, и бросает себе в рот. — А Гай ещё и не просто дебил, он ультра-дебил, потому что по-другому такого рискового чела назвать нельзя... Вот я, например, ради Моники тоже готов на многие тупые поступки, но у меня мозг отключается не до такой степени.
А я во имя любви как дура сбегала из дома по ночам, чтобы встретиться с ним. Послушайся я тогда родителей, может быть, мне не было бы так больно, как сейчас.
Этого я, к сожалению, не узнаю уже никогда.
* * *
Я пытаюсь закрыть глаза и считать в голове каждое пятнышко, которое вижу перед собой. Или перебираю в уме числа. Пробую множество других способов, но уснуть не выходит. Я переворачиваюсь с одного бока на другой почти каждую минуту, а сон так и не приходит ко мне, словно нарочно издеваясь.
— Не можешь заснуть? — спрашивает Гай, сидящий у стены.
Я молча качаю головой в знак отрицания.
— Может быть, ты просто проголодалась?
— Нет. — Потом я зло добавляю: — Скорее, всё из-за того, что
Он усмехается:
— Прекрати играть роль стервы. Ты ведь совсем не такая. Ты мягкая.
— И моя мягкость едва не погубила меня. Мне нужно было тебя нахрен послать ещё в первый день. Но ты умудрился влюбить меня в себя уже спустя несколько дней.
— И тебя это так злит?
Я привстаю с дивана, опираясь на локти, и вздыхаю. Сейчас ощущается горечь и неприятная тоска, потому что я вспоминаю родителей.
— Мама с папой говорили, что любовь это нечто прекрасное. Что от неё хочется петь и танцевать. По крайней мере, такими я их помню.
У Гая меняется взгляд. Наверное, любое упоминание моего отца для него болезненно. Он хмурит брови, словно злится.
— Сделав то, что твой отец сделал с моей матерью, он перестал быть человеком, — цедит он. — Такие люди не способны любить, Каталина. Вероятно, он просто врал тебе всю жизнь.
— Почему вы вообще так уверены в том, что это сделал именно он?! — не выдерживаю я. Почти вскакиваю с дивана, бросив одеяло в сторону. Снаружи грохочет музыка, и она единственная портит мыслительные процессы в моей голове.
— Он прислал нам письмо, где обо всём рассказал и указал местонахождение тела. — Гай опускает лицо, вероятно, для того, чтобы я не видела, насколько гнев сейчас поглощает его. Или печаль. — С насмешками и издёвкой. Смеялся нам в лицо через свой текст.
Я не знаю, что ему ответить. Тщетно пытаюсь найти оправдания папе и убедить саму себя в том, что это всё была ужасная ошибка... Но, видно, я и в самом деле не знала правду.
— Но папа... — начинаю я, запинаясь. — Я же знаю его. Он не стал бы никогда...
— Джереми Норвуд был одним из обладателей серебряной карты, лучшим другом моего отца, самым верным соратником, с которым он всегда советовался. — Последнее он добавляет с нажимом: — Ты не знала его. Совсем.
Я опускаю взгляд. Не могу позволить себе снова плакать. Слёз пролито достаточно. Остаётся лишь смириться с уготовленной мне участью.
— Скажи, ты всё ещё хочешь сбежать от меня? — спрашивает Гай.
Подняв глаза, я отвечаю чистую правду:
— Да.
Он качает головой:
— Это неправильный ответ. Тебе легче привыкнуть ко мне, нежели сторониться.
— А если я не хочу привыкать к тебе? Что, если я хочу забыть о твоём существовании?
— Не хочешь. Всё это обман, за которым ты пытаешься скрыть свои истинные чувства, Каталина. Я знаю. Потому что сам поступаю так уже много лет.
Гай кажется таким грустным сейчас, что я снова вижу в нём совершенно другого человека. Парня, который никогда не причинит никому вреда. Парня, который не знает, что значит чужая кровь на руках.
— Что тебе будет за убийство того... серебряного? — спрашиваю я тихо.
— Если бы мы жили во времена Дикого Запада, за живого или мёртвого Юстаса Крейга мне вручили бы не меньше тысячи долларов, — с усмешкой отвечает он. — Он был очень ценной фигурой в царстве моего отца. Полагаю, меня выпорят.
Слова вылетают из моих губ быстрее, чем я делаю вдох:
— Покажи мне свою спину.
На мою неожиданную просьбу он удивлённо приподнимает брови, потом хмурится, спрашивая:
— Зачем?
— Нейт сказал, что я пойму отношение твоего отца к тебе, если увижу твою спину. Покажи мне её. Я хочу всё понять.
Гай отрицательно качает головой, отказываясь. Я даже вижу, как его пальцы сжимают край рубашки, словно кто-то способен подойти сзади и снять её с него, выставляя напоказ спину.
Я встаю с дивана и медленно подхожу к нему. Я босиком, но теперь мне уже плевать на приличия и гигиену. В душе творится грязь куда страшнее, чем то, что ждёт снаружи.
— Покажи, — снова требую я. — Покажи мне её.
— Нет, Каталина. Закроем эту тему.
Я кладу ладонь на его руку. Могу поклясться богом, что он вздрагивает от моего прикосновения.
— Я не уйду, пока ты не покажешь. — Голос у меня выходит уверенный. — Я серьёзно.
