Четвёртым, и не менее значимым китом, являлся игровой принцип, зачастую выражавшийся в экспериментах и поисках, делающих читателя соучастником процесса. Это могли быть всевозможные «пуанты», при которых последняя фраза переворачивала вверх дном восприятие, успевшее устояться за время прочтения; «парабола», при которой игра слов подразумевала единовременную множественность равнозначимых аллегорий; «инверсия», при которой произведение начиналось с того места, где должно бы логически закончиться, постепенно возвращаясь к точке, с которой, по идее, должно было бы начаться; «in media res», при котором произведение начиналось в контексте стремительно развивающихся событий, суть которых читателю приходилось осмыслять уже «на лету»; «мнимая проза», при использовании которой текст хоть и был записан по форме как проза, но содержал в себе прослеживающийся поэтический ритм; «ненадёжный рассказчик», при введении которого нарушался негласный договор автора и читателя, поскольку рассказчик сознательно или неосознанно начинал вводить читателя в заблуждение — либо в силу собственной инфантильности, либо в силу незнания, либо в силу психических отклонений или иных причин и обстоятельств; «взаимоцитатность», при которой персонаж из рассказа «А» мог читать фрагмент из истории с персонажем из рассказа «В», а персонаж из рассказа «В» — читать фрагмент из истории с персонажем из рассказа «А»; ну и так далее и тому подобное. Особое внимание при этом уделялось двум обрамляющим предложениям — тем, с которых произведение начиналось и которыми заканчивалось.
Во все времена существовало искусство, предназначение которого заключалось в том, чтобы прямо и в лоб рассказать о вещах, актуальных и важных в конкретный момент времени для конкретно взятых людей. И, безусловно, искусство такого рода имело все законные основания на жизнь, уважение и признание. Но вместе с тем параллельно с ним всегда существовало искусство иного рода, использовавшее партизанскую поэтичность метафор и таранную силу аллегорий для преодоления предубеждений и убедительного донесения идей и взглядов, актуальность которых не зависела от региона и эпохи.
При этом наш автор признавал право на существование за вещами, написанными исключительно из эстетических соображений, полагая, что если что-то красиво, то это должно жить, но, вместе с тем, во главу угла всё-таки ставилось содержание. Творчество, в тех или иных его проявлениях, должно было делать человека добрее и лучше, иначе оно становилось подобным грязи, которой набивает свой желудок перед смертью умирающий от голода, не сумевший достать хлеба.
Форма подачи, при всём многообразии возможностей творческой палитры, была вопросом вторичным, пусть и немаловажным, коль скоро в нём в немалой степени проявлялась индивидуальность творца. Но этот личный принцип не был таким банальным, как скоро могло показаться на первый взгляд, поскольку плодовитый писатель принципиально не признавал абстрактного гуманизма. И его чётко выраженные взгляды о развитии человеческой личности, о добром и вечном — разительно отличались от широко распространённых. Но это уже была тема для отдельного углублённого разговора.
Обсуждая же более узкий аспект, мы можем отметить, что писатель каждый раз снисходительно улыбался, выслушивая снова и снова банальные вопросы о том, откуда он берёт идеи, зачем и почему он пишет и какую выгоду может принести ему творчество.
Говоря не за всех, но за себя, он объяснялся с почитателями и хулителями, отвечая, что творческое самовыражение имеет для каждой творческой личности такое же значение, как потребность во сне или еде для любого обычного человека. Естественно, личность при определённых обстоятельствах можно лишить этой возможности: переломать пианисту пальцы, отрезать певцу язык и так далее. И человек после этого даже сможет если не жить, то, по крайней мере, — существовать, подобно евнуху в серале, тоскующему об утраченном. Творческая личность, лишённая возможности реализовать свой потенциал, будет сильно страдать, будто рыба, агонизирующая на суше.
Человек испытывает тягу к творчеству и воплощает её в меру собственных сил и возможностей — будь то создатель или ценитель, которому доступен и близок для воплощения или восприятия тот или иной предмет. Но в случае с создателями искусства вопрос, в конечном итоге, всегда обстоял сложнее, несмотря на то, что наравне с одарёнными писателями также существовали и одарённые читатели.
Всякого творца, будь то писатель, скульптор или живописец, переполняет изнутри целый вихрь творческой энергии, и эта энергия ищет выхода, перехода в иную форму существования. Написание картины или романа подобно рождению ребёнка: сначала творец обнаруживает в себе зарождение чего-то нового, его одолевают мысли, чувства и образы, преследующие его днём и ночью до тех пор, пока не обретут овеществление. И если ребёнок рождается на свет, роженицу не спрашивают о том, зачем она его рожает, что он сможет дать миру, чем он принципиально отличается от других детей и так далее.
