Засаленная корка аплодисментов давно отскоблилась, обнажив ржавые рельсы, по которым один за другим проходили в единой связке вагоны избитости, усталости формы, творческой лени, отсутствия оригинальных идей и подачи. Дорога вела в тупик.
Естественно, искусство не только могло, но даже и должно было походить на реальность, поскольку, как ни парадоксально это могло звучать, даже и фантастическая повесть оказывалась тем фантастичнее, чем больше в ней было реального: достоверно переданного опыта, объёмных персонажей, пережитых чувств, в то время как мифология являлась основой формирования любой культуры и дополняла собою мир каждого индивидуума, обогащая ту личную вселенную, которая, в противном случае, неизбежно оставалась бы под гнётом рамок чувственного восприятия.
Произведения, не несущие ни одной свежей идеи, ни одной яркой формы, безликие и вызывающие сожаление, подобно армии сперматозоидов, не сумевших достичь своей цели и зачать оригинальные и значимые плоды, были и будут всегда. Ведь, так или иначе, навоз тоже необходим для создания благоухающей рощи. И наш ретивый писатель не выступал категорически «против» существования подобных форм искусства, как не выступал и «за». Он выступал лишь против того, чтобы у подобного искусства не было альтернативы.
Поскольку искусство существовало в разнообразии, своя необходимость и прелесть имелись как в академически устоявшихся формах, так и в отходах от классических традиций. И те творения, в которых необычное подмечалось в обыденном, естественным образом выделялись из серого однообразия. Ведь даже и сама жизнь подбрасывала тем, кто наделён должным чутьём и вниманием, массу реальных историй, превосходивших всякие художественные вымыслы, будь то загадочная и в то же время подлинная история жизни чудаковатого Каспера Хаузера или гениального Роджера Бэкона.
Отрицание реальности как таковой — вело в никуда. И это вовсе не было тем путём, который избрал для себя автор, вопреки утверждениям критиков и завистников.
Отрицание реального опыта, отрицание правдоподобия и внутренней логики не привносило ничего нового, но множило низкопробные поделки иного рода. Лишённые свежести. Бездумно проезжающие по истёртым рельсам подражания. Эксплуатирующие одни и те же шаблоны. Боящиеся рисковать и по-новому смотреть на вещи. Неспособные поднимать и обсуждать серьёзные темы, от которых их авторы были далеки и поэтому либо сторонились, либо рассуждали о них с наивностью инфантильных невежд. Они не «преодолевали навязанные стереотипы и предубеждения», вопреки своей заносчивой претенциозности, заставлявшей их мутить воду в луже, выдавая её за глубокий колодец, но лишь следовали стереотипам иного порядка, заменяя одно прокрустово ложе другим.
Писатель уважал академическое искусство, вместе с тем отдавая дань уважения и авангарду, при этом с одинаковым неприятием относясь как к воинствующему снобизму эстетов (которые, надувая щёки, нападали с высоты своих кафедр на всякие самобытные формы творческого самовыражения, не признававшие их верховенства и первенства в праве судить и, в первую очередь, осуждать), так и к эпатажным выходкам псевдоавангардистов (скрывавших банальную бездарность и неспособность к созиданию под ярким лозунгом «искусства не для всех»).
Грань, разделяющая «искусство» и «не искусство», виделась для него предельно чётко и конкретно. И вместе с тем он не принимал расхожих взглядов, провозглашавших абсолютизацию субъективизма и отсутствие объективных критериев в искусстве.
В любом произведении искусства он прежде всего выделял три основных аспекта: субъективную составляющую, лежавшую в области вкусов и мнений, которую он, так или иначе (вопреки заявлениям некоторых лиц) признавал, при этом просто не возводя в абсолют; объективную составляющую, лежащую в области предметов и категорий, которые не зависели от чьего-либо субъективного мнения, но могли быть подвергнуты экспертному анализу; и духовный аспект (который, в его понимании, не был тождественен морально-этическому), определявший то, способствует, вредит или же, во всяком случае, не мешает ли данное произведение сближению человека (будь то творец или почитатель данного творения) с Богом.
Разумеется, многие могли бы назвать подобный подход всё так же субъективным. Но речь в данном случае и не шла о некой непреложной истине в последней инстанции. Конкретно взятый автор подходил ко всем вопросам со свойственным ему систематизмом, отличаясь от подавляющей массы авторов ещё и тем, что не писал абы как придётся, но вывел, пусть и не бесспорную, но чёткую и законченную творческую систему, претворяя в жизнь её максимы.
