В столовой, на огромном темном дубовом столе, покрытом бархатной скатертью, разумеется, уже не стояли грязные тарелки – все было прибрано, подтерто, вычищено, подметено… только на столике у окна еще оставался забытый бокал и опорожненная только наполовину бутылка вина…
Мари-Мадлен машинально взяла в руки эту бутылку, провела пальцем по гладкому стеклу, взглянула на этикетку и… Она все поняла. Поняла в единый миг, связав вместе все, все, все!
Она не убивала своего отца. И она не убивала свою сестру! Отец умер сам – видимо, как и утверждал лекарь, от удара. Потому что он не успел добраться до единственной из трех дюжин отравленной бутылки, помеченной на всякий случай вот тут, в углу, почти незаметной точкой. Вот она, эта точка! Она сама ее поставила! И она так и осталась стоять в погребе, эта меченая бутылка со смертью внутри! И оставалась там много лет… пока вкусы ее сестры не изменились… или не случилось под рукой ликера… или это просто была минутная прихоть. Ее уродливая, жестокая, мерзкая сестрица возжелала влить в свою каркающую глотку вина. И ей принесли ту самую бутылку. И она выпила.
Но она ее не убивала! Она
– Мама, мама, котенька умирает!
Белый пушистый котенок младшей дочери Шарлотты-Луизы внезапно вытянулся на ковре. Его крохотное тельце растягивалось и сжималось судорогами, голубые глазки, точно такого же оттенка, как у дочери, закатились, розовый ротик приоткрылся в мýке…
– Мама, мама, он умирает! – рыдала девочка. Ее любимая девочка, ничего не унаследовавшая от кряжистых, коротконогих Бренвилье. И от д’Обре, не отличавшихся гармоничным сложением, в ней не было ничего… Она была ее – только ее плоть и кровь, ее любовь, ее Шарлотта! И она страдала! Страшная догадка пронзила Мари-Мадлен: стрихнин! Кто-то взял из ее комнаты порошок стрихнина и хотел отравить ее дочь, подсыпав его в молоко для шоколада! Но молоко выпил котенок! Вот блюдечко на полу… судороги!..
Она схватила маленькое тельце в руки и… внезапно рассмеялась.
– Моя дорогая, у твоего котеньки просто запор! Так бывает, когда маленький котенок ест слишком много мяса, а потом не может освободить животик… вот, пощупай пальчиком сама!
У котенка и в самом деле весь кишечник забит, и он корчится, потому что его тельце желает, но не может исторгнуть из себя все, что он съел за неделю.
Сияющие голубые глазки – ее глаза! – у самого ее лица:
– Мама, ты его полечишь?
– Конечно, моя дорогая! Мы его полечим…
Она не убивала своего отца. И она не убивала свою сестру… ее убил случай! И она не убивала своего любовника Сент-Круа! Кто его убил? Случай, или он – скотина, подлец! – дал убить себя, или сам по какой-то причине проглотил яд и тем самым бросил тень на нее! Да еще и оставил эти жуткие мемуары… эти записки… эти кошмарные, изобличающие их обоих дневники! В которых было все… все и даже много больше! Проклятый болтун, фантазер! Она поняла, она сразу поняла, откуда
Ей было больно смеяться. Внутренности горели огнем. Странно, что от воды – речной воды, отвратительно отдававшей нечистотами, трупами животных и тиной, внутри мог разгореться такой пожар! Который невозможно погасить этой самой водой!
Ей было больно смеяться – но она смеялась. Случай свел ее с Жаном-Батистом Сент-Круа. Случай подсказал ей, что необязательно испытывать яды на домашней прислуге и животных, – для этого лучше использовать бедняков в госпиталях, нищих, которые и так умрут! Пусть и не в этот раз, не от ее яда, но через год: от хлеба, зараженного спорыньей, от недоедания, от холеры, от тифа, от неудачных родов, от сифилиса, от укуса бешеной лисы, от печного угара… И тот же слепой случай поставил на ее пути фаворитку короля! Женщину, от которой нужно было держаться подальше! И случай же отвратил Франсуазу де Монтеспан от Мари-Мадлен! Чего она испугалась, эта непугливая интриганка? Почему не стала и дальше пользоваться ее услугами, а пошла к слабому на язык, невоздержанному и недальновидному Жану-Батисту?! Оставившему такие опасные записки – смертельные записки! Но фаворитку не будут пытать водой из Сены, потому что она – мать королевских детей! Законно признанных детей! Король на это не пойдет! Чтобы мать его детей исторгала из себя головастиков и дерьмо, а потом валялась почти голая на гнилой соломе?! Чтобы на нее глазели тюремщики и чернь?! О, почему она сама не отравила этого дурака раньше?! И собственноручно не обыскала его логово?! Почему она позволила, чтобы это
Но она не убивала ни свою сестру, ни своего отца!
В этом она не сознается ни за что и никогда!
