Шутки морские бывают жестокими шутками,Жил там рыбак с одинокою дочкой своей.Дочка угроз от отца никогда не слыхала,Крепко любил её старый рыбак Тимофей.Девушка выросла стро́йна, красивая,Море вскормило родное дитя рыбака.Пела, смеялась, росла, словно чайка над морем,Но и она далеко от судьбы не ушла.Часто она уходила в открытое море,Рыбу ловила она, не боялась глубин.Как-то зашли к рыбаку за водою напитьсяНесколько юных, среди них красавец один.Юный красавец со взором орлиным,Пальцы в перстнях, словно сын он купца.Юный красавец последним из кружки напился,Кружку взяла и остаток она допила.Так и пошло, полюбили друг друга на мореЮный красавец и чудная дочь рыбака.Часто он к ней пробирался в лачугу с подарками,Трепетно ждала Катюша[64] его, молодца.Часто они выезжали в открытое море,Волны им пели волшебные сказки свои.Штормы и бури их страсти порой охлаждали,Скалы им были приютом забав и любви.Время прошло, постарел, поседел Тимофей от обиды:— Дочка, опомнись, твой милый — бродяга и вор.Если сказал я тебе: «Берегись, Катерина»,Лучше убью, но тебя не отдам на позор.Девушка петь и смеяться совсем перестала,Пала на личико хмурая тень.Пальцы и губы она все себе покусала,Словно шальная, ходила она в этот день.Снова приехал отец очень хмурый:— Вот и конец молодцу твоему.В краже поймали и в драке его там убили,Туда и дорога ему, твоему подлецу.Девушка быстро платочек накинулаГород был близок, и вот у кафе одногоТолпы народа она там едва растолкала,Бросилась к трупу, целует, ласкает его.Брови суровые были нахмурены,Кровь запеклась у него на груди.Девушка в чёрном была вся тогда разодета,Бросилась в море с высокой ближайшей скалы.<p>Урок «химии»</p>1950, конец летаОпять увели пайку. Четвёртая пропажа за полмесяца. Для меня это известие — словно по голове поленом трахнули. Тому, у кого она исчезла, чего тужить — завтра утром я свою ему отдам. И весь день буду на подсосе. Хоть волком вой! Известно, какие доходы у дневального: грязь выскребай да вымывай. И нет тебе ни днём ни ночью покоя. У всех до тебя дело, всем ты обязан, никому не откажи. Другие дневальные приторговывают всякой всячиной, ухитряются на кухне подшестерить. За миску баланды или жидкой пшённой каши. Я не могу. Несмотря на то, что голодаю. Ни заработка, ни посылок из дома. А написать маме, что нуждаюсь, — рука не поднимается. И тут, как назло, хлеб воруют у работяг моей землянки, или, как её называют начальники, палатки. Поначалу работяги на меня косились. Подозревали в крысятничестве. Но после случая с салом Зелинского никто в глаза мне не заявлял, что я причастен к кражам. Кто-то, может, и продолжал — мысленно — на меня грешить. Но это их личное дело. А сегодня мне один мужик из бригады, в которой хлеб украли, такой упрёк бросил:
— Мышей не ловишь, дневальный…
Пришлось проглотить поучение. Поучать легко. А как его, сволочугу, поймаешь за руку — в палатку натолкано чуть ли не две сотни гавриков. Правда, и землянка под брезентовой крышей — вместительная. Однако сколько раз случалось, встанет ночью, до ветру, зек, вернётся, а втиснуться обратно нет никакой возможности, такая теснотища. Иной со скандалом, с дракой лезет на своё место.
Недавно одну бригаду, рекордистку, перевели в новый щитовой барак, так посвободнее стало. Спать можно уже не только на боку.
