Даже спустя четыре года после переселения в Акмолинской, Актюбинской, Кокчетавской, Кустанайской, Северо-Казахстанской и Семипалатинской областях Казахской ССР было учтено 118.259 переселенцев, остро нуждающихся в продовольствии. Среди них 2590 человек страдали дистрофией из-за недоедания и истощения[311].
Дети! Они составляли половину в контингенте спецпереселенцев. Тысячи их умирали. Тем же, кто выжил, нужно было учиться. Но дело со школьным образованием обстояло довольно сложно.
В Казахстане в 1944 г. из 50.323 детей спецпоселенцев школьного возраста посещали школу всего 16 тысяч, а в Киргизии в 1945 г. из 21.015 детей ходили в школу лишь 664З[312].
Школ, в которых преподавание бы велось на родных языках переселенцев, не было. Прекратился выпуск учебников и пособий на этих языках. Других же языков большинство детей не знало. Были и другие препятствия. В одном из партийных документов того времени говорилось:
Положение со школьным обучением детей переселенцев по сравнению с первым периодом несколько улучшилось, однако до сих пор остается неудовлетворительным. Объясняется это незнанием большинством детей языков, на которых ведется преподавание в местах расселения, отдельными фактами противодействия обучению со стороны родителей, а также раздетостью и разутостью, вследствие чего в зимние периоды большинство детей, привлекаемых к обучению, вынуждено посещение школы прекратить[313].
В Новосибирской области, например, не посещало школы до 35 % детей калмыцкой национальности[314].
Но даже те дети, которым посчастливилось окончить начальную, в лучшем случае семилетнюю школу, не могли рассчитывать на продолжение образования, так как спецпоселенцы были ограничены в передвижениях, а полные средние школы были не повсюду. Это было не единственным препятствием. Были и другие. Опасение директоров школ навлечь на себя недовольство вышестоящих инстанций за прием детей репрессированной национальности, проблема жилья, содержания и пр.
Тем же, кто, преодолев все препятствия, поступал в высшее или среднее специальное учебное заведение, часто не давали стипендий, не предоставляли общежития, преследовали за национальную принадлежность. Так, студент Киргизского педагогического института М. Бабаев был выселен из общежития за то, что он балкарец. Учитель Ш. Чеченов (позднее министр просвещения Кабардино-Балкарской АССР) был снят с уроков в школе и арестован на 5 суток за то, что он просрочил пропуск, задержавшись на экзаменационной сессии в педагогическом институте г. Фрунзе[315].
В своей диссертации, а также в ряде опубликованных работ Д. Номинханов, стараясь показать, как в условиях спецпереселения калмыкам предоставлялась возможность учиться в высших учебных заведениях, приводит убийственные цифры, свидетельствующие как раз о противоположном. По данным, приводимым им, в 1947 г. Абаканский государственный учительский и педагогический институт окончило… названо 4 фамилии и добавлено «и др.» За 5 лет, 1948–1953 гг., окончили ВУЗы еще четверо, а также «др.» Омский педагогический институт окончил 1 калмык. Заочно окончили пединституты в 1953 г. 3 человека, в 1954 — один, впрочем, «и др.»![316]
В Научно — исследовательском институте языка, литературы и истории Хакасии работал один калмык в должности старшего научного сотрудника. В упомянутом Абаканском институте работал старшим преподавателем 1 калмык, кандидат наук. Один калмык защитил кандидатскую диссертацию в Омске. В Казанском государственном университете защитил диссертацию на степень кандидата филологических наук 1 калмык — писатель Аксен Сусеев[317].
В «Очерках истории Калмыцкой АССР» приводится список окончивших высшие учебные заведения калмыков в годы высылки — в основном по 1 чел. в каждом высшем учебном заведении[318].
После столь «ободряющих» данных Номинханов приходит все же к далеко не оптимистическому выводу: «Несомненно, переселение приостановило культурное развитие калмыцкого народа…»[319] Это заключение справедливо и в отношении других репрессированных народов.
Режим режимом, но надо было работать, зарабатывать на семью, на себя, чтобы прожить, вернее, чтобы выжить.
Желание выжить, сохранить не только своих близких и самого себя, но и свой народ, чтобы, может быть, Когда-нибудь возвратиться в родные места, было и подсознательным инстинктом, и вполне осознанной целью.
Так уж устроен человек, что даже в условиях ужасающей скученности, нужды, голода, морального подавления спецпоселенцы не утратили человеческого облика. У них, так же как и у других, относительно более свободных людей, шла жизнь с не одними ее горестями, но и с радостями. Не только хоронили и оплакивали своих мертвецов, но создавали новые семьи, рожали детей. Спецпоселенцы строили машины, добывали уголь в шахтах.
Труд, как бы он ни был тяжел, помогал выжить и горцам, и степнякам.
