А вот европейские дворы встретили победную весть иначе. Австрия была «взбешена», император Франц II сожалел, что не может немедленно послать армию, чтобы усмирить греческих бунтовщиков, а трёх адмиралов назвал «убийцами невинных турок».
Английское правительство было озадачено победой у берегов Греции, которая явно противоречила главному вектору британской политики на Балканах. Король Георг IV не мог скрыть разочарования: «Какое неожиданное событие!» В парламенте начались бурные дебаты: одни обвиняли правительство и писали Кодрингтону, что он «поторопился» уничтожить турецкий флот; другие торжественно называли Наварин «блистательной» и «честной» победой, результатом Лондонского договора трёх держав. «Могу лишь скорбеть, — говорил защитник адмирала в парламенте, — об употреблении слова “неожиданность” по поводу Наваринской битвы... Я думаю, напротив, что эта битва содействует освобождению Греции и ускорит его...»132
В результате скандала правительство ушло в отставку, новый кабинет возглавил герцог Веллингтон, герой Ватерлоо (1815). В дипломатических кругах говорили, что трудно определить, кого он ненавидит больше — Россию или Грецию. Его усилиями адмирал Кодрингтон вскоре был смещён с должности; когда же он спросил о причинах отставки, Веллингтон объяснил: «Вы расходились со мною в истолковании ваших инструкций»133.
Король после долгих колебаний наградил Кодрингтона (как и Риньи, и Гейдена) орденом Бани, но, по слухам, подписывая документ, в раздражении произнёс: «Я посылаю ему ленту, хотя он заслуживает верёвки».
Во Франции общество рукоплескало героям Наварина скорее в пику властям, которые тоже не ожидали разгрома египетского флота. При этом французский посол в Константинополе поспешил заверить султана, что Франция, как и Англия, не считает себя в состоянии войны с Турцией.
Интересные дискуссии возникли в исторической литературе, посвящённой Наварину. В советской историографии долгое время господствовало обвинение Кодрингтона в намеренной задержке русской эскадры, якобы для того, чтобы подставить её под огонь береговой артиллерии. В качестве доказательства обычно приводили выдержки из «Исторического журнала русской эскадры в Средиземном море»134.
Журнал этот составлялся в течение нескольких лет — с 1827 по 1831-й — на основе вахтенных журналов кораблей эскадры; к ним добавлены рапорты и приказы командующего Л. П. Гейдена, описания эскадр союзников. Всю информацию собрал, отредактировал и снабдил собственными выводами и комментариями историограф эскадры. Таким образом, перед нами результат работы редактора, а не первоисточник. Автор журнала — капитан-лейтенант И. И. Кадьян — тот самый, ходивший в кругосветку на фрегате «Крейсер» и списанный Лазаревым по «болезни».
После «Крейсера» Кадьян командовал бригом «Усердие». В 1827 году бриг должен был идти в Средиземное море, однако до Наварина он не дошёл — взбунтовалась команда, требуя убрать Кадьяна. Похоже, умение провоцировать бунт на корабле действительно стало его отличительной чертой. Император, узнав о бунте, обозвал начальников Главного адмиралтейства дураками и потребовал тщательного разбирательства.
Чтобы не искушать судьбу, корабль Кадьяну больше не доверили, отрядили писать историю: он получил должность историографа эскадры. При таком послужном списке ему нужно было в новой должности очень постараться, чтобы не выйти до времени в отставку. И он старался как мог — в самых высокопарных выражениях описал... командующего эскадрой.
Вот флагманский «Азов» вступил в бой под командованием Гейдена — «управляемый благоразумием, опытною и твёрдою храбростью, невзирая на увеличившуюся дымную темноту, ни на губительный перекрёстный огонь неприятеля, шёл прямо в глубину залива, туда, куда призывали его и долг, и честь и куда пути ничто преградить не могло». Заметим, командиру корабля Лазареву в этом живописном пассаже места не нашлось.
А вот что пишет новоявленный Гомер о командирах кораблей: «Гг. капитаны кораблей и фрегатов, одушевлённые примером начальника и чувствами собственного достоинства... спешно за своим адмиралом становились вплоть неприятелей на якоря. <...> Российский адмирал, вспомоществуемый достойными капитанами, ввёл и поставил свою эскадру с таким искусством и такой точностью, что оное принесло бы честь и тогда, если бы это делали в обыкновенное время...»
Сразу приходит на память описание сражения Нахимовым — точное, чёткое, без цветистых вывертов, где соседствуют скромность и великодушие к другим; он не забыл никого — ни командира, ни офицеров, ни матросов, ни союзников.
Как ещё, кроме откровенного и явного восхваления, мог историограф возвысить командующего? Старым способом: чем труднее победа, тем ярче талант победителя. Реальные трудности Кадьяну показались незначительными, ведь того ада, в котором находились Нахимов и другие участники сражения, он не видел. Зато живописал интриги союзников. Интриги, конечно, были, но уже после сражения, а не во время его.
