Потому и злословили, что было много недовольных ими, учениками Лазарева, особенно из числа тех, кто сначала себе, потом опять себе, и только если после этого что-то останется — службе.
Пятого апреля на Балтике у Либавы (ныне — Лиепая в Латвии) появились английские пароходы. Почти одновременно — 8-го числа — англо-французский флот подошел к Одессе. Военных кораблей на рейде не было. «Одесса — торговый город, — писал в газету свидетель событий, — Англия и Франция объявили торжественно, что они не хотят нарушать всемирной торговли». Однако 10 апреля, в Страстную субботу, восемь пароходо-фрегатов начали бомбардировку города, его жителям предстояло убедиться, что и «торжественные» обещания могут нарушаться. И, конечно, не случайно обстрел был начат именно накануне Пасхи.
Единственным защитником Одессы оказался прапорщик Щеголев с четырьмя пушками. Батарея его хотя и была поставлена «наскоро», но стреляла шесть часов, пока ее не взорвали корабельные орудия. После этого пароходы направили огонь на стоявшие в гавани суда и дома Пересыпи. В результате вспыхнул пожар, несколько человек были убиты и ранены. После двенадцатичасового обстрела корабли ушли в море. Однако на сражение эти действия никак не тянули, и представить обстрел Одессы победой даже европейская пресса не решилась.
«Военный эксперт» Ф. Энгельс написал по этому поводу статью под названием «Знаменитая победа», полную сарказма по отношению к нерешительным англичанам, но при этом сильно преувеличивавшую военные возможности торгового города: «Подходы к Одессе с моря были защищены шестью батареями, вооруженными, по-видимому, сорока или пятьюдесятью 24- и 48-фунтовыми орудиями. Из этих батарей участвовали в бою только две или три, так как нападающие держались вне досягаемости огня остальных. Против этих батарей были введены в дело восемь паровых фрегатов, на борту которых насчитывалось около 100 орудий; но так как по характеру операции возможно было использовать лишь орудия одного борта, то перевес, который союзники имели по количеству орудий, был значительно снижен».
Если бы прапорщик Щеголев узнал о такой великой силе, которую приписали его батарее, то, наверное, был бы недоволен, что получил всего лишь орден Святого Георгия и производство в штабс-капитаны. Но самое интересное в статье Энгельса — его рассуждение о береговых батареях: «По калибру орудий силы сторон очевидно были примерно равны, ибо если 24-фунтовая пушка уступает длинноствольной 32-фунтовой, то зато тяжелая 48-фунтовая безусловно равна бомбовым 56- и 68-фунтовым пушкам, которые не выдерживают полного порохового заряда. Наконец, большая уязвимость кораблей, по сравнению с брустверами, и неточность прицела, вызванная движением корабля, ставят орудия береговых батарей в преимущественное положение по отношению к судовой артиллерии, даже при более значительном численном превосходстве последней»[279]. Значит, когда в Одессе береговые пушки палят по английским пароходам, они становятся страшной силой, а вот в Синопе турецкие береговые батареи опасности не представляли, потому что против них были вражеские русские корабли. Вот такая объективность и такой интернационализм.
Одиннадцатого апреля в Севастополе праздновали Пасху. Погода стояла чудесная: ясно, солнечно, тепло — 16 градусов. На эскадре Нахимова отслужили праздничную всенощную и заутреню. В пять часов утра Нахимов пригласил на свой флагман разговеться Истомина, всех командиров кораблей, офицеров и лучших боцманов. Со всеми христосовался на шканцах, нижним чинам раздал по три яйца (Рейнеке, услышав эту новость, не поверил, потом узнал от повара, какую сумму Нахимов выделил из своих личных денег), после чего поехал с капитанами к Корнилову на корабль «Константин». Когда-то команда этого корабля входила в 41-й экипаж, которым командовал Нахимов, и ради праздника он просил у Корнилова разрешения дать команде по чарке водки. Корнилов позволил, но просил и ему разрешить сделать такой же подарок команде «Двенадцати апостолов» — своего бывшего корабля. Так они, можно сказать, поквитались по-братски.
Матросам своей эскадры Нахимов разрешил сойти на берег, но в город не отпустил, приказал быть около кораблей — время военное. Тогда завели правило: после захода солнца все команды должны быть на своих кораблях. Вечером делали перекличку и рядом с пушками раскладывали все принадлежности к бою, держали в готовности команды из абордажных стрелков. Пароходы были готовы быстро развести пары для возможной буксировки кораблей.
Вечером на берегу разговаривали два матроса.
— Хорошо у нас на «Константине», работы немного, — говорил один, — не то что у вас на эскадре.
— Зато у нас веселее и вольготнее, — отвечал другой. — Нахимов с нами христосовался и даже яйца с матросами катал! А у вас на эскадре никто и не смотрит на нашего брата. Да и качели по его милости устроили. Дай Бог ему здоровья!
— Скажешь тоже, качели! Нас вон в город пустили, а вам только по берегу и разрешили гулять. А что тут делать-то, на пустом берегу?
