«Любезный друг Миша! И меня крайне огорчила эта сплетня или, лучше сказать, гнусная клевета. Тем более она меня тронула, что я был сильно болен. Напиши, дорогой мой друг, и Матюшкину и Пущину, во-первых, что никто столько не ценит и не уважает самоотвержения и заслуг в[ице]-а[дмирала] Корнилова, как я, что он только один после покойного адмирала может поддержать Черноморский флот и направить его к славе; я с ним в самых дружеских отношениях, и, конечно, мы достойно друг друга разделим предстоящую нам участь; а во-вторых, что, если бы в настоящее военное время назначили бы на место Владимира Алексеевича даже Матюшкина или Пущина, людей, которых я нисколько не ценю и не уважаю, то и тогда каждый из нас покорился бы и повели дело так, что не пострадала бы честь русского флага…»[277]
Рейнеке действительно написал — но не «осторожному иезуиту Матюшкину и отшельнику от света Пущину», как он их назвал, а П. Ф. Анжу, уважаемому среди моряков и близкому к начальству: «…после кончины Михаила Петровича Лазарева они еще больше сблизились и служили друг другу как бы пополнением к общей цели на пользу службы… Павел молит только об одном, чтобы Корн[илова] скорее утвердили глав[ным] ком[андиром], ибо настоящее его положение без официальной законной власти во многом связывает его действия, особенно по хозяйству». Нахимов прочитал черновик письма и поставил свою «резолюцию»: «Дельнее и умнее написать нельзя».
Последний раз друзья виделись 13 мая. Рейнеке собирался уехать из Севастополя раньше, но Нахимов так просил его задержаться еще на день, как будто предчувствовал, что это их последняя встреча. Михаил с радостью согласился, и вечер они провели вместе. Вспоминали молодость, ушедших друзей, говорили о будущем, о том, что их ждет после войны. Рассказал Михаил Францевич другу и о неблагоприятных слухах о нем, просил быть осторожнее, чтобы не давать пищу злословию врагов. «Он понял искренность моих слов и обещал остеречься», — записал Рейнеке в дневнике.
Почему эта сплетня так занимала умы в Петербурге? Какое письмо из Севастополя или запись в дневнике ни прочтешь, обязательно будет что-нибудь о соперничестве двух адмиралов. Правда, говорили о нем те, кто не был в Севастополе; стоило им приехать туда — и мнение тотчас менялось. Из письма Н. И. Пирогова жене: «4 января 1855 г. Николай Иванович Пущин мне писал о каких-то злоязычных слухах про Нахимова; скажи ему, что это враки». Даже протоиерей А. Г. Лебединцев записал в своем дневнике: «На обеде была речь о вице-адмирале Нахимове… Замечу, офицеры, с которыми шла речь о Нахимове, принадлежат к оппозиции его. Мне кажется, когда человек имеет приверженцев и противников, то уже по одному этому стоит внимания. И на это нужно талант, чтобы заставить говорить о себе, а чтобы разделить общество непростое (каково общество флотских офицеров) — для этого нужно что-нибудь особенное»[278].
Иными словами, чтобы заиметь оппонентов, нужно занимать четкую гражданскую позицию. Она была у Нахимова, Корнилова, Истомина, Путятина. Их уважали, но кто-то и не любил — преимущественно те, у кого было рыльце в пушку, кого хватали за руку на воровстве и нечистых подрядах, кто, не выходя в море, ждал повышения на берегу, кто пытался разжалобить рассказами о большом семействе, чтобы получить место потеплее. Сколько таких просьб, жалоб и рапортов было отклонено Лазаревым и его «камарильей»!
Корнилов всегда говорил: сначала — службе, потом — себе. Они и жили так, и были вправе требовать такого же отношения к делу от других. Нахимов после Синопа четыре месяца исправлял корабли и не сходил на берег, в то время как там его терпеливо ждал «любезный друг Мишустя», специально приехавший к нему в Крым. Лазарев женился поздно. Казалось бы, после тяжких трудов самое время было предаться отдыху с молодой женой, которая очень хотела увидеть воспетый Пушкиным Бахчисарайский фонтан, и они отправились в свадебное путешествие по Крыму. Длилось оно всего десять дней — а потом снова в море. У Корнилова была большая семья — шестеро детей; младшая, Лиза, родилась уже во время войны. Единственный источник дохода — жалованье. И никаких просьб о помощи — только однажды, и то для дела: чтобы послали в Англию строить пароходы.
