Бард поднял глаза, взглянул на Шута. Синеватые тени и красные блики, дрожащие на его лице, делали это лицо похожим на страшную неживую маску, но в самом выражении ничего жуткого не было. Чтобы прогнать глупые мысли, уводящие в омутные глубины забытых страхов, Бард опять посмотрел в костёр.
— Когда-то мне приснился дивный сон, — медленно произнёс Бард. — Сон, где я был свободен, как птица, и лёгок, как весенний ветер. И в этом сне я увидел Край Зелёных холмов — место, где нет страхов, боли и сожаления… Понимаешь?
— Это называется рай, — процедил Шут, подкладывая в огонь ещё веток. Сухие ветки тут же затрещали, охваченные красноватой пеленой.
— Нет. Рай — это то, что после смерти, и то — выдумка для бедных земледельцев. Я не хочу ждать, чтобы выяснить, что меня ждёт там. Я сам хочу найти Край Зелёных холмов, и рано или поздно я найду его…
— Не торопился бы ты в рай. Успеешь. А что до холмов…
— Да не о том я! Зелёные холмы — это… — Бард неопределённо махнул рукой, хотя ясно было, что образ далёкого края всё же дорог ему. — Словом, не в них дело…
Шут недоуменно поднял глаза на Барда.
— Как же сказать… — задумался тот. — Ну… Зелёные холмы — только символ. Преддверие. За ними — целый мир, свободный, светлый. Я этот мир ищу. Пока я бреду по здешним дорогам, складывая в строчки свои мысли и отдавая по клочку души каждому, кто слушает меня, я приближаюсь к своему Краю Зелёных холмов.
— О-о, я понял, — без особых эмоций кивнул Шут. — Значит, идеальный мир хочешь построить?
— Я хочу прийти к нему.
— Долго же ты будешь идти такой дорогой. И вполне возможно, что не дойдёшь. Вспомни Орден, вспомни башни, вспомни многие мили каменных стен между кусками земли — и подумай, насколько хватит твоих сил.
— Хватит, — заверил Бард. — Один раз я уже выпутался.
— А ты хоть пытался понять, по какой причине?
Бард помолчал, задумавшись. Пожал плечами:
— Наверное, потому, что это нужно кому-то… Ведь белый зверь…
— Померещился горожанам твой белый зверь. Всё потому, что ты их убедил, а сперва — себя.
— В чём?
— В том, что всё это кому-то нужно. Что Свет встанет на защиту твоего голоса. Что этот голос у тебя есть, а также тебе есть что сказать этим голосом. Ты внушил себе, что это так. А попробуй-ка взглянуть на всё трезвым взглядом: ты, ищущий то, чего не терял, и то, чего, возможно, просто нет и быть не может, призываешь других мчаться за тенями и бликами. Ты просто живёшь своими снами. Проснись, Бард!
Тот вздрогнул испуганно. Так, будто шёл, глядя в небо, а затем внезапно опустил глаза — и увидел под ногами край пропасти.
— А что плохого во снах? — тихо спросил Бард, бесцветно следя за гаснущими искрами.
— Ровным счётом ничего, — Шут подбросил ещё хвороста. — А что хорошего? На что ты тратишь голос, налог на который тебе выплачивать ещё даже после смерти? На красивые узоры слов, на завитки мелодий, на выкрики истинной боли, которые жемчугом полетят в грязь — и будут в неё втоптаны людьми. Жить ради вычурных рифмованных строчек ты решил — ну, попробуй, только будь готов ради них умереть.
— Я и так…
— Уверен?
Бард молчал, зачем-то проводя пальцами по следам заживших ссадин на руках.
— Пойми, Бард, я не стал бы тебе врать. Я просто хочу, чтобы ты увидел, как мир устроен на самом деле. И что перестроить его будет ой как трудно, тем более — с помощью проповедования красоты, любви и всеобщего блага. Я бы даже сказал, что это бессмысленно.
— Да не бывает же, чтобы бессмысленно! — не выдержал Бард. — Иначе зачем всё это? Зачем мне жизнь? Зачем мне голос? Зачем?!
— В том-то и дело, что жизнь и голос не принадлежат тебе. Я же говорил. Они твои, пока ты в это веришь, — Шут, сощурившись, глянул в глаза певца. — А ты всё ещё веришь, Бард? Ты всё ещё прячешься от своей великой и святой Истины за снами?
Ветки трещали в костре, обращаясь в лёгкое пламя и красноватый дым. Бард смотрел в огонь, как будто внезапно увидел там ту самую Истину.
Всё хрупко, всё сгорает, чтобы отдать холодному миру частицу тепла.
— Будь честен хотя бы перед собой, Бард, — звучал в ушах глухой голос Шута. — За самообман тоже придётся платить. За всё нужно платить, слышишь? За всё.
Где-то далеко раскатисто грянул гром — будто огромная древняя крепость внезапно обрушилась, похоронив под собой тех, кого раньше защищала от врага.
Бард очнулся — поднял голову, провёл ладонью по лицу, огляделся.
Он всё ещё сидел под сухим деревом, а впереди, в нескольких шагах, продолжал гореть костёр. Шута нигде не было — видимо, уже ушёл. Бард поднялся, обошёл зачем-то вокруг костра.
На том месте, где недавно сидел, ссутулив спину, Шут, лежало что-то. Бард наклонился — и поднял с примятой травы свирель.
Это была старая деревянная свирель, на которой играли, кажется, с начала времён. Древесина, из которой она была сделана, давно стала тёмно-красной… или даже была такой всегда?
Бард усмехнулся и поднёс к губам свирель.
