— Поверьте, Глеб, — говорила она по дороге, — Владимир Ильич сделал гораздо больше для предотвращения раскола, чем многие себе представляют.
Она с возмущением рассказывала, как повели себя меньшевики после съезда. На Владимира Ильича выливали ушаты грязи. Он-де нетерпимый, неблагодарный и так далее. А крылись за этим мелкие дрязги, ставка на «личности», игра на обиженном самолюбии.
— И, несмотря на все это, — говорила с сердцем Надежда Константиновна, — Владимир Ильич сделал много попыток договориться. После съезда он встретился для личной беседы с Мартовым. Писал Потресову. Звал их продолжать совместную работу в партии. Не захотели. Ведь вот как обстоит дело. Владимир Ильич и сейчас не оставляет попыток. И не его вина, что раскол в партии усиливается.
Возле дома, где жил Плеханов, Глеб Максимилианович расстался с Надеждой Константиновной и весь остаток дня провел у Плеханова.
Был поздний вечер, когда Глеб вернулся на квартиру Владимира Ильича.
— Володя ушел на берег, — сказала Елизавета Васильевна. — Надюша вернулась усталая и прилегла вздремнуть. Она ведь по-прежнему по ночам над письмами мается.
Был ясный, лунный вечер, и Глеб без труда разыскал Владимира Ильича на набережной. С озера тянуло теплом, отчетливо выступали вдали снеговые вершины гор. Набережная в этот час была немноголюдна.
Владимир Ильич шагал размашисто, заложив руки за спину. Ветер развевал полы его незастегнутого плаща.
Глеб поравнялся, пошел рядом. Владимир Ильич чуть улыбнулся:
— Ну что, Глеб? Дуют холодные ветры?
Глебу вспомнились пушкинские стихи, начинающиеся с тех же слов: «Еще дуют холодные ветры и наносят утренни морозы», — и, сразу разволновавшись, он прочитал на память эти стихи до конца, потом с жаром воскликнул:
— Хочется другие стихи произнести, ты их знаешь: «О если б голос мой умел сердца тревожить!»
Он ничего не рассказал о своей встрече с Плехановым, а Владимир Ильич и не спрашивал. В каком настроении пребывал Глеб Максимилианович после этой встречи, было ясно и без слов. После разговоров с Плехановым ему трудно было прийти в себя. Там, у Плеханова, Глеб Максимилианович застал и Потресова, и Засулич. Как они кричали, особенно Вера Ивановна с ее громовым голосом, как нападали на Владимира Ильича и его сторонников! Один Плеханов острил, не повышая голоса, но был непримирим. Чувствовалось, он настолько уверен в своей непогрешимости, что даже спорить не желает. И просто поражало, как слепы эти люди: они вдруг перестали видеть. Из их глаз полностью исчез горизонт.
После встречи у Плеханова Глеб Максимилианович заходил к Мартову, говорил с ним. И снова расстроился, словно наткнулся на глухую стену. Мартов выглядел ужасно, кашлял поминутно, словно болел чахоткой, и на все доводы Глеба Максимилиановича отвечал;
«Пусть каждый идет своей дорогой. А там посмотрим, кто прав. История нас рассудит».
Глеб Максимилианович передал Владимиру Ильичу эти слова.
— История… — усмехнулся Владимир Ильич. — Он плохо понимает ее, Мартов, как и его сторонники. Она против них, и в этом нет ни малейшего сомнения. И уже сейчас ясно, кто прав. В какой-то несчастный для него день Мартов взял на себя роль вождя недовольной части съезда — и оказался в болоте. За него тотчас уцепились все, кто имел злобу на «Искру», все, кто слишком крепко засел в плену кружковщины и обывательщины. Сейчас они вопят о личных обидах, оскорблениях, неуважении. Но беда в другом: за этими воплями слышится не только обывательщина. В партии сейчас два течения: большевистское и оппортунистическое. Суть в том, что мы идем к революции, которая решит судьбу миллионов людей. Надвигаются грандиозные события, и большевизм рожден вовремя самой эпохой!
— Я понимаю, — кивал Глеб.
Перед его задумчивым взором открывалась какая-то необъятная даль, которую невозможно сразу охватить взглядом. Владимир Ильич говорил о прошлом и будущем России и всего человечества, и чудилось Глебу, что рядом по берегу неслышно шагают тени Степана Разина, Емельяна Пугачева, Чернышевского, Халтурина, Желябова. Казалось, они идут рядом, готовые отдать лучшее, чем сами владели, и предостеречь от ошибок, которые они совершили, потому что в их время не ясен был путь, а они дерзали.
— Ведь и мы дерзаем, Глеб, начинаем новое, — говорил Владимир Ильич. — Мы многое нащупываем впервые. В самом деле — никакого опыта. Всё поиски, дерзание…
Он продолжал, придерживая рукой шляпу, ее чуть не сорвало порывом ветра:
