У многих в Пскове еще сохранялось какое-то наивное представление о революционере. Смелый террористический выстрел в царя или в кого-нибудь из его приспешников, громкая защитительная речь на судебном процессе — вот что связывалось с понятием о революционере, а Владимир Ульянов ни в кого не стрелял, речей перед собственными судьями не произносил. Поэтому первое впечатление у тех, кто его до сих пор не знал и плохо разбирался в марксизме, было такое: пожалуй, это скорее ученый, чем революционер. Блестяще знает русскую и мировую экономику, о том свидетельствует обилие цифровых выкладок и в самой его книге, и в его выступлении здесь на собрании.
Но вот уже в зале переглядываются, иные с недоумением пожимают плечами. Тут есть народники, верящие, что только крестьянская община принесет России обновление, есть «легальные марксисты». И ни тем, ни другим не нравится, что оратор с глубокой убежденностью говорит о классовой борьбе, о великой исторической миссии пролетариата, о неизбежном революционном переустройстве мира.
Вскакивает бородатый «легал» (так часто называли сторонников «легального марксизма») и начинает протестовать:
— Позвольте! Мы знаем, что Россия сохи и ручного ткацкого станка благодаря капиталу превращается в Россию плуга и парового ткацкого станка. Но что же из этого должно следовать, господа? Казалось бы, естественно в этих условиях призывать к выучке у капитализма, а не к революционным действиям и преждевременным социалистическим мечтаниям. Однако оратор явно клонит к такому пути!
В зале шумят, кричат, а Владимир Ильич уже перешел к анализу общественно-хозяйственного строя России. Он приводил цифру за цифрой, и из его выкладок с железной логикой вытекало, что не крестьянская община, а рабочий класс принесет России обновление, и тем злободневнее стоит вопрос о политической организации пролетариата, о партии, без которой он был бы не в состоянии выполнить свою историческую роль.
Ученый? Да, но в то же время и решительный революционер, готовый перекроить мир и знающий, что делать, каким путем идти.
Собравшиеся переговаривались:
— Так знать факты может только тот, кто не болтает о спасении, как наш брат интеллигент, а действительно дотошно знает жизнь народа… Смотрите, как расчехвостил наших ораторов!.. А как далеко умеет заглядывать вперед!
После выступления Владимира Ильича один из ссыльных — еще молодой социал-демократ — подошел к нему и сказал с волнением:
— Знаете, товарищ Ульянов, вы как-то по-новому осветили само понятие о революционере.
— Но я об этом сегодня ничего не говорил.
— А я, слушая вас, все думал об этом!..
Когда Владимир Ильич возвращался домой с этого сборища, то заметил за собой филера.
Хитрый был филер. Он не шел за Владимиром Ильичем неотступно, а просто время от времени вдруг возникал на пути, то в кухмистерской или чайной, то на улице и перед домом, где жил Владимир Ильич, как бы напоминая о своем существовании, и быстро исчезал.
В Пскове Владимир Ильич жил легально, по паспорту и прописке, мог ходить и встречаться с кем угодно.
Это «право», дарованное ему департаментом полиции после семнадцати месяцев одиночки петербургской тюрьмы и трех лет сибирской ссылки, Владимир Ильич постарался использовать в полной мере.
Лепешинских еще не было в Пскове — они всё задерживались в Сибири из-за болезни Олечки. Это затруднило Владимиру Ильичу его работу. Где б он ни находился, ему требовались явки, надежные адреса для переписки, помощь в организации встреч с нужными людьми.
Некоторые встречи Владимир Ильич устраивал так, чтоб филер видел. Тот иногда даже здоровался со своим поднадзорным. Приподнимет вежливо шляпу и на ходу скажет:
— Бонжур, мсье Ульянов. Неважная погода, а?
Владимир Ильич часто и подолгу работал в местной библиотеке. Видимо, филер поинтересовался, выведал у служителя, сидящего за абонементом, какие книги он читает. И, узнав, что все «по статистической части», как-то на улице сказал, с неизменной вежливостью снимая шляпу:
— Утомляют небось книги? Известно, дело ведь умственное.
Изучив повадки филера, Владимир Ильич устраивал и обставлял наиболее важные встречи так, что тот о них и не догадывался. Но и те встречи, о которых филер знал, не могли бы натолкнуть его на мысль, чем в действительности занимался Ульянов.
Однажды филер видел, как Ульянов шел по улице с представительным мужчиной лет тридцати, весьма добропорядочной внешности.
Хорошее касторовое пальто, светлая каракулевая шапка, новые галоши. Воротник вроде бы даже бобровый. Лицо интеллигентного человека. Бородка тщательно подстрижена. В руке тросточка.
Горбатенко — так звали филера — уже привык, что среди политических встречались и состоятельные люди. Видимо, этот мужчина — из хорошей дворянской семьи.
