– Узнаю простодушную Европу и ее честных обитателей. Но ты что-то отвлекся, в историю полез. Давай ближе к дню сегодняшнему.
– А оно так связано – не разорвать, – развел руками Улан. – Вот смотри: в свое время тот же Даниил женил своего сына Льва на дочке венгерского короля и в православие дамочка не переходила. Теперь понимаешь, почему покойный батюшка нынешних князей всю свою жизнь относился к католикам с большой симпатией?
– Чего ж не понять, – хмыкнул Сангре. – Воспитание.
– Правильно. И свою горячую любовь к единоверцам родной мамочки Юрий Львович сохранил на всю жизнь. Он и дочерей своих замуж в основном на Запад сплавлял, преимущественно за мазовецких князей, и сестру свою за братца нынешнего польского короля Владислава Локотка выдал, а тот, в свою очередь, собственную сестру ему в жены отдал.
– Двойное родство?
– Точно. Король ему и шурином, и зятем доводится.
– Выходит, мамашка у Андрея и Льва тоже католичка?
– Да еще какая упертая. А муж ей потакал, потому как любил сильно. Дитрих уверяет, что Юрий ее так обожал, что пережил всего на месяц. Потому он и костел для нее в самом центре Львова выстроил, чтоб ненаглядная супруга помолиться могла. Называется Санта Мария Маджоре – святой Марии Снежной. Причем Дитрих уверяет, что она, как правило, ходила туда на свои мессы не одна, а всей семьей, с детьми и мужем. Кстати, в этом же костеле представители Тевтонского ордена с нынешними галицко-волынскими князьями друг другу в верности и клялись, когда договор союзный продлевали.
– Далековато их нежности зашли, не находишь?
– Дальше некуда, – вздохнул Улан. – Лет десять назад, как мне Дитрих сказал, римский папа в эти земли даже официальное посольство отправил, как некогда к Даниилу Галицкому, с предложением перейти под руку римского престола. Как ты сам понимаешь, такие вещи просто так, с бухты-барахты не делаются. Значит, были у папы Климента какие-то договоренности с Юрием.
– Ничего себе! Выходит они сейчас…
– Ничего не выходит, – перебил Улан. – Обломилось им. Посольство-то прикатило, а старого короля в живых не застало. Так они и уехали обратно несолоно хлебавши.
– Не иначе как этого Юрия бог покарал, – предположил Сангре и, подумав, уточнил: – Православный, конечно. Слушай, выходит, что и его детишки строго в сторону Запада смотрят, Евросоюз им подавай?
– По всякому, – пожал плечами Улан. – К примеру, когда Дитрих во Владимире-Волынском находился, он краем уха слышал, что к тамошним князьям тверское посольство приехало. Зачем – он не знает, но вроде бы местные князья собирались о чем-то договориться с Михаилом Ярославичем.
– М-да-а, оказывается, национальная черта западэнцев имеет глубинные исторические корни, – подвел итог Петр.
– Какая национальная черта?
– Сесть разом на два стула и, ерзая на них, ждать с обеих сторон халявных галушек с варениками. А когда стулья разъедутся, рухнуть на пол, отбив себе тухес, и со скорбными воплями идти майданить в Киев, жалуясь на свою тяжкую долю и требуя гроши со всего мира.
– Больно ты резко о них, – упрекнул Улан. – В тебе случайно не обида за бабу Фаю заговорила?
– Ты еще про великодержавный шовинизм вспомни, – фыркнул Сангре и поучительно заметил: – Я, между прочим, украинский народ глубоко уважаю, а тот, что противоположного пола, вообще нежно люблю. Да и у меня самого, чтоб ты знал, в жилах больше всего именно украинской крови, хотя я по духу и русский. А потому никаких обид, простая констатация фактов. А про стулья сказано, между прочим, не мною, а моим прадедом – чистокровным хохлом и щирым западэнцем из славного прикарпатского села Новица, где родилась его внучка, а моя мама Галя. Я его мову разве слегка осовременил, добавив про киевский майдан, а попутно еще и смягчил. Если же воспроизводить речь прадеда дословно, получилось бы куда грубее: «одною сракою на два базари…», ну и так далее.
– Мудёр был твой предок, – уважительно заметил Улан.
– А то! И как человек, трезво взирающий на жизнь, он больше всего ненавидел отнюдь не москалей, совместно с коими он молодым ястребком всякую по́гань из звериных нор-схронов после войны выкуривал, а украинских президентов. Точно-точно. И обо всех без исключения отзывался одинаково: «Сталина на них нету». А еще на полном серьезе держал для них в сарайчике моток хорошей крепкой веревки. Говорил, подывлюсь на нее и на душе легчае. Все мечтал о том светлом времени, когда появится возможность применить сей моток по назначению. По счастью, бог миловал и старик не дожил до окончательного бардака, – он вздохнул и посетовал: – Как я посмотрю, и у нынешних западэнских властей тоже одно название Рюриковичи, а разобраться на деле… – не договорив, он махнул рукой.
Улан молчал, машинально крутя в руках нитку с крупными янтарными шариками. Поймав удивленный взгляд Петра, он смущенно пояснил:
