Желая продемонстрировать превосходство социализма над капитализмом, в Москве утвердят проект циклопического Дворца Советов. Особо указывается: это будет самое большое здание в мире, то есть выше ЭСБ — 420 метров до крыши и почти полкилометра вместе с памятником Ленину. Дворец не осилят, но после войны сталинскую мечту о советских небоскребах воплотят семь «высоток». До рекордных отметок эти московские башни не дотянутся, зато они выполнены в классических и национальных традициях зодчества.
Эмблемой Нью-Йорка и США ЭСБ оказался сразу. В западный масскульт он вошел с фильмом «Кинг-Конг»: чудовищная горилла лезет по небоскребу, атакуемая самолетами. Самым высоким зданием мира ЭСБ перестанет быть в 1972-м, с постройкой нью-йоркских «башен-близнецов» Всемирного торгового центра. Потом состязание в «небоскребности» переместится в Азию: Куала-Лумпур, Гонконг, Шанхай, Абу-Даби. «Внеконкурсный статус», наконец, примирит ЭСБ и Крайслер-билдинг: в XXI веке оба они — изящнейшие памятники стиля своей эпохи.
В СССР запрещен Рахманинов
Живущий за границей великий русский композитор подписал критикующее СССР печатное заявление. Рахманинова на родине решено больше не исполнять и не издавать. Запрета ослушается только главный дирижер Большого театра
Сергей Рахманинов эмигрировал уже в конце 1917 года, жил в Швейцарии и США. Никогда не делал политических заявлений — возможно, из опасений за оставшихся на родине мать и брата. Но в начале 1931-го подписывает коллективное письмо «Тагор в СССР» (полемика с индийским писателем, пропагандистом советских достижений). Текст напечатан в «Нью-Йорк Таймс» 15 января. Реакция последовала, когда 5 и 6 марта в Большом зале Московской консерватории оркестр и хор Большого театра исполнили симфоническую поэму Рахманинова «Колокола» на стихи Эдгара По в переводе Константина Бальмонта, ныне тоже эмигранта. Видимо, властные инстанции довели содержание американского письма до лояльной музыкальной общественности и заказали проведение пропагандистской кампании.
Журнал «За пролетарскую музыку» выходит с подборкой публикаций. В эпиграф «установочной» статьи «Дадим отпор вылазке реакции» вынесена цитата «из книги вредителя Чаянова» (автор к тому времени посажен, а вскоре будет расстрелян) «Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии» — там «кремлевские колокола начали строгие гаммы рахманиновской литургии». Саму поэму журнал называет «музыкальным символом интервентов», с которыми солидарна «охотнорядско-поповская аудитория, в течение двух дней наполнявшая Большой зал». Рахманинов и Бальмонт аттестуются «заклятыми врагами советской власти, белоэмигрантами-фашистами». Далее следует заявление партийно-комсомольского собрания Высшей музыкальной школы имени Ф. Кона (польский и русский революционер) — так в это время называется Московская консерватория. Исполнение «Колоколов» «в момент обостреннейшей классовой борьбы» оценено как «попытка сплочения и организации враждебных нам сил реакции». Третья заметка — единогласное постановление общего собрания педагогов и студентов бывшей консерватории. Коллектив требует «прекратить исполнение и печатание творчества матерого врага советской власти — белогвардейца Рахманинова». В связи с «контрреволюционным выступлением» правление «Музгиза» (Музыкальное государственное издательство) постановляет запретить «перепечатку произведений Рахманинова», а выпущенные ноты — «изъять из продажи».
Однако дирижер Большого театра Николай Голованов (вызвавшие скандал концерты проходили не под его управлением) продолжит исполнять «композитора-белоэмигранта». «Колокола», конечно, пока невозможны, но звучат «Три русские песни», «Утес», Вторая симфония. Романсы Рахманинова и арию из оперы «Франческа да Римини» поет жена Голованова, Антонина Нежданова. Полная советская реабилитация произойдет во время войны, когда сборы от своих концертов Рахманинов будет передавать на закупки медикаментов для Красной армии.
Торгсин
