Движение фильма диктует будто первомайская музыка Дунаевского — заданносоветская и природно-весенняя одновременно. Сцены отмерены по длине тем, каждой щедро дана своя, нет ни кусочка пленки просто «музоформленного», все перепады темпа и настроения отыграны. Песни сняты роскошными номерами-эпизодами, интенсивность монтажа нарастает, куплеты «Тюх-тюх-тюх-тюх, разгорелся наш утюг!» решены форменным клипом за 60 лет до возникновения оных. Этот упоительный восторг назовут «самоотверженной работой» по заданию вождя «на самом отсталом участке советского киноискусства» — мол, пошли и подняли комедийную целину!
Официальное одобрение получено не сразу. На I съезде писателей видный пролетарский поэт Алексей Сурков называет еще не вышедших в прокат «Веселых ребят» «продуктом “лимонадной” идеологии», «дикой помесью пастушеской пасторали с американским боевиком», «издевательством над зрителем и над искусством». На ортодоксальный критический взгляд, нарушены все большевистские каноны: вместо «воспитания масс» — «пустое смехачество», начисто лишенное «классового содержания» и оторванное от «национальной почвы». За фильм вступается главный культурный арбитр Горький. По нему, освоенные Александровым заокеанские приемы преодолены и превзойдены, получился «советский американизм». Основоположник соцреализма нахваливает «чисто русскую смелость с большим размахом», особенно в сцене драки: «Это не американский бокс, а бьют друг друга честно». Споры прекратит отзыв Сталина после просмотра: «Я будто месяц пробыл в отпуске».
Публика на сеансы киноотдыха повалит без устали. С «Веселых ребят» и «Чапаева»кинематограф формирует часть национального кода: мы — один народ, потому что мы все видели одни и те же фильмы. Отодвинуты театр, книга, цирк, грамзапись. На десятилетия кино — главное развлечение и, как будут уверять, второй источник госдоходов после торговли водкой. В среднедушевом потреблении того и другогопродукта СССР поставит непобиваемые мировые рекорды.
