Теперь я чего-то стоила. Стала тем, что он может использовать, – и не только для удовлетворения своих сиюминутных прихотей. Когда он проснулся, его поведение в отношении меня полностью изменилось. Он оценивал. Взвешивал. Пытался понять, как лучше всего меня использовать, извлечь из моего дара максимальную пользу. Пытался расспросить меня, но моих слов не хватало, и я не понимала его вопросов. Вид у него был нетерпеливый, но потом он кивнул самому себе. Казалось, принял какое-то решение. Поправил мои волосы, отступил назад с недовольным лицом. Порылся в сундуке в ногах кровати, нашел гребень из блестящего металла и вставил мне в волосы. Улыбнулся. Теперь я сгожусь. Выгляжу достаточно дорогой вещью.
Мне дали бокал вина и лучшую еду, какая нашлась на корабле в конце долгого плаванья. Потом меня оставили одну в его каюте, пока корабль пробирался среди островов. Через круглое окно я наблюдала, как в поле зрения вползает гавань. Множество кораблей, больших и малых, столпилось у причала. Портовый город представлял собой лабиринт домов с плоской крышей, немного похожих на те, что строят на островах вокруг Говели. За городом простирались поля, поднимаясь к холмам на севере. Тут и там поля прерывались небольшими рощицами. Таких деревьев, как у нас дома, я нигде не видела.
Меня увезли очень далеко от дома. Я не испытывала ни страха, ни чего-нибудь другого. Внутри у меня царила пустота – по крайней мере, моих собственных чувств там не было. Все чувства, образы и ужасы из снов проносились мимо в водовороте впечатлений. В портовом городе тоже были спящие люди, их сны слетелись ко мне, как бабочки на огонь. Моя рука невольно потянулась к ожерелью из косточек, и я потерла их большим пальцем, одну за другой, еще и еще раз. В Говели в меня проникали только отдельные сны других людей. Не знаю, почему в чужой стране все стало так по-другому; может быть, потому, что ландшафт снов мне совершенно незнаком? Или потому, что я больше не знаю точно, кто я и кем этот человек меня сделал?
Страха перед смертью я больше не испытывала. Меня не пугало то, что могло случиться с моим телом. Единственное, что я ощущала, – это подступающее безумие. Впрочем, оно меня тоже не пугало. Казалось, во мне совсем не осталось чувств, но я все же старалась не поддаваться ему. Прежде всего, чтобы посмотреть, сколько я выдержу.
Мы встали на якорь чуть в стороне от пристани, и маленькие лодочки стали перевозить мужчин и товары на берег. Мой большой палец нащупывал острые края косточек. Легкое царапанье и боль помогали мне держаться в настоящем, в собственном теле, в то время как чувство возбуждения, голод, страх и бессилие проплывали мимо. Я увидела женщину на празднике, где у всех остальных участников не было лиц. Увидела мужчину, который со смехом гонится за молодой женщиной по темным влажным улочкам. Какой-то мужчина боролся с рыбой больше него размером, ее чешуя искрилась болотно-зеленым и красным, как гибискус. Холодные большие глаза рыбы смотрели прямо в мои.
Мой большой палец снова нащупал края косточек.
Дверь каюты открылась, и вошел мужчина. Кратко поклонившись, он показал мне, чтобы я шла за ним. Собрав руками шафраново-желтое одеяние, я медленно вышла на солнечный свет. Не говоря ни слова, он помог мне спуститься по веревочной лестнице в лодку, где меня приняли несколько моряков. По-прежнему не говоря ни слова, меня повезли на берег. Я сидела на сундуке, вокруг моих ног теснились мешки и тюки. Я была вещью среди других вещей.
На пристани меня подхватили другие сильные руки. Я стояла, пока разгружали лодку. Несколько человек остались охранять груз, а лодка вернулась к кораблю за новой порцией. Небольшая толпа любопытных собралась на причале, они удивлялись, тыча в меня пальцами. У них был не такой цвет кожи, как у меня, а волосы темные и прямые. Все были не менее чем на голову ниже меня.
– Дворец, – шептались они между собой. – Охаддин.
Я не встречалась с ними глазами. Стояла прямо, глядя в сторону моря. Где-то там, далеко, мой дом. Но меня изгнали оттуда. Меня там больше никто не ждет.
Мой палец снова нащупал края косточек.
Долгое время новая Гараи обеспечивала мою безопасность. Следила за тем, чтобы господин был доволен мною. Он становился все чернее внутри, ему все труднее было угодить. Иногда он применял насилие. Это нечто новое. Однако физическое насилие мне легче молча воспринимать, чем когда он копается в глубине моей души. Против этого трудно защититься. Годы шли, а я – мое истинное я – ждала. Каждый раз, когда удается, я хожу к источнику, встаю на колени перед запертой дверью и прислушиваюсь к его силе. Иногда я сталкиваюсь там с Кабирой. Она отводит глаза, делая вид, что не замечает меня. Скрывает свою тоску.
Ее сыновья растут. Корин уже на пороге взросления. Я знаю: холодность сыновей по отношению к матери – ее величайшая скорбь и мучение. Она скрывает чувства за маской безразличия.
