Дальнейшая наша прогулка была не лишена известной приятности, которую может доставить общество красивого молодого человека в погожий весенний день. Острих, а в особенности приморские его города, расположен заметно южнее Дейстрии, и сегодня это как никогда ощущалось в воздухе, в уже распустившейся листве и тепле, исходящем от утреннего солнца. Море, прежде виденное мной только на картинках в детских книжках всего два или три раза в жизни, произвело на меня сильнейшее впечатление. Огромное, бескрайнее, я долго подыскивала название цвета, чтобы описать его наилучшим образом, пока невольно не рассмеялась от собственной находки: море было цвета морской волны, и говорить тут больше было нечего. Пройдя по выдающемуся в водную гладь пирсу, я остановилась на самом краю, но вскоре была вынуждена отступить от наползающих на доски волн. Я жадно вглядывалась в даль, туда, где бесконечная синева неба сливалась с бесконечной синевой воды. Море. Дейстрии так и не удалось к тебе пробиться, нам так и не удалось изведать радость от встречи с тобой. Море.
Сын синдика, по всей видимости, понимал моё состояние, поскольку, едва только набережная показалась впереди, он прекратил поддерживать ту пустую светскую беседу, которую мы завели после неприятного разговора о деньгах. Нам повезло: мы почти не встретили отдыхающих, которые обычно прогуливались по этому участку морского берега, любуясь его красотами. Дрон Перте молча сопровождал меня по пирсу, и так же молча тронул за локоть, вынуждая отойти от самого края на более сухое место. Прошло, наверное, не меньше четверти часа, прежде чем я повернула к своему спутнику счастливое лицо и позволила увести себя прочь. О деле мы заговорили только в кондитерской.
— Итак, сударь, — нарушила молчание я, помешивая ложечкой горячий шоколад — невероятно густой, одновременно и горьковатый и приторно-сладкий напиток, который принесли мне по настояниям Дрона Перте. — Вы говорили о деньгах, которые мои друзья просили передать вам. Позвольте в ответ напомнить их просьбу об услуге, которую вы как будто намеревались им оказать.
— Как будто, сударыня? — удивился сын синдика. — Боюсь, вы неверно меня поняли. Я самым твёрдым образом собираюсь выполнить своё обещание и хотел только узнать, когда им удобно будет со мной встретиться. Вы понимаете, о чём я говорю — некоторые адреса, по поводу которых вы просили меня навести справки.
— Почтовые… — вырвалось у меня, я хотела докончить — станции, — но тут Дрон неожиданно прервал меня, накрыв мою руку своей. От изумления я осеклась и не могла выговорить ни слова, никогда прежде ни один мужчина — я имею в виду из живых людей с тёплой кровью — не допускал в отношении меня подобного выражения симпатии, столь же приятного, сколь и вопиюще дерзкого, ведь я не давала оснований…
Дрон же, добившись молчания, как ни в чём не бывало, подхватил мои слова, многозначительно покачивая головой:
— Почтовые переводы, сударыня? — спросил он, незаметно для чужих глаз поглаживая пальцами мою руку. От этого, казалось бы, незатейливого жеста мне стало совершенно не по себе, и я закусила губу. Мужские пальцы были горячими, сильными, и их прикосновение ничуть не походило на прикосновение ледяной костистой руки вампира. Дрон Перте снисходительно мне улыбнулся, вгоняя в ещё большее смущение. — Нет, боюсь, они меня не устроят. Я предпочёл бы получить банковские билеты любого острийского банка от поверенного ваших друзей.
Поняв свою оплошность, я молча кивнула и попыталась высвободить руку, однако сын синдика не дал мне такой возможности. Несколько мгновений я тщетно напрягалась, при этом стараясь не привлечь к нам постороннего внимания, потом сдалась. Тотчас же Дрон Перте, прощально сжав пальцы, отнял руку.
Я взяла чашку с шоколадом и сделала глоток, скрывая за ним смущение.
— Как скажете, сударь, — не сразу сумела произнести я. Улыбка сына синдика сделалась и вовсе оскорбительной, и я постаралась всем своим видом выразить своё негодование. Наглые заигрывания Дрона Перте заслуживали самой суровой отповеди и, не заметив ни малейших признаков раскаяния, я решилась высказаться вслух. — И, пожалуйста, сударь, впредь воздержитесь от подобных… — я не сразу нашла нужное слово, — от подобных поползновений в мой адрес.
— Поползновений, сударыня? — удивлённо поднял брови сын синдика. — Я готов покорнейше извиниться перед вами, если что-либо в моём поведении вызвало ваше неодобрение, однако, поверьте, сам я не вижу ни малейших причин для возмущения.
Я покачала головой, дивясь его наглости и сопутствующему ей успеху. Возражать было нечего, а за упрёк в недопустимо дерзком прикосновении справедливо бы последовал упрёк в недопустимой болтливости, ведь именно то самое прикосновение, по поводу которого я так возмущалась, помешало мне произнести лишнее.
