— Пустите! — уже решительно потребовала я, немного придя в себя и осознав, как смешно смотрится это сцена, когда ещё вчера угрожавший мне разоблачением человек сегодня то ли под влиянием ситуации, то ли по ещё не вполне стёршемуся природному добродушию пытается меня ободрить и утешить. Мучительная боль немного ослабла, и я попыталась подняться на ноги, чего Дрон Перте, к моему возмущению, не дал мне сделать. — Прошу вас, пустите меня, и не надо врача. Здесь ничего нельзя сделать, и…
— Значит, вы всё-таки знаете, что с вами происходит, сударыня? — хмыкнул сын синдика и поднялся на ноги, бесцеремонно велел мне не двигаться с места, пока он не вернётся, и покинул комнату.
Оставшись одна, я первым делом разрыдалась — от боли, от жалости к себе, от ужаса сложившейся ситуации, от надвигающегося одиночества и от страха за напарника. Самый очевидный выход, приходивший мне в голову, был броситься с какой-нибудь прибрежной скалы в море и тем покончить со всеми страданиями этой жизни, когда меня — пусть и не по своей воле — покинул единственный друг и защитник. Вот только я сомневалась, что у меня хватит духу… да и есть ли в округе подходящие скалы?
Вернувшийся Дрон Перте привёл свою мать и какого-то незнакомого мужчину, отрекомендовавшего себя как ведущего городского врача, во что я даже в том состоянии, в котором находилась, ничуть не поверила: где это видано, чтобы ведущие врачи прибывали к больным через каких-нибудь полчаса после обещания их позвать?
Однако, каким бы ни был приведённый лекарь, отказаться от его помощи мне не удалось, он бегло осмотрел мои руки, спросил — почему-то госпожу Перте — о том, бывали ли подобные приступы прежде, причём на его вопрос, не дав мне и слова вставить, ответил Дрон Перте. После чего врач нащупал пульс, неодобрительно покачал головой, незаметно — как ему казалось — поискал следы укусов на шее, задал вопрос относительно вчерашних событий, принятых мерах, категорически осудил саму идею пить вино после потрясений, назначил лавандовые капли и компрессы из ромашкового чая, после чего ушёл, бормоча что-то под нос относительно изнеженных барышень, самовнушения и истеричек.
Весь визит не продлился и четверти часа, и по его окончании я была готова поверить в то, что перепуганные Перте вызвали ко мне лучшего врача города — разве что в Острихе краткие визиты считаются обязательными для всех лекарей. Хозяйка категорически велела мне раздеться и лечь в постель, обещав с минуты на минуту прислать служанок, которые мне помогут и наложат компрессы, после чего вышла за дверь. Дрон Перте, кивающий на все распоряжения сначала врача, потом своей матери, остался в комнате, как будто так и надо.
— Ну-с, — неумолимо произнёс сын синдика, — господин Тегуль считает всё последствиями вчерашнего потрясения. Забавно…
— А вы так не считаете? — спросила я, украдкой почёсывая запястье: приступ практически унялся, хотя с минуты на минуту можно было ожидать его возвращения.
Сын синдика неприятно улыбнулся.
— Ивона, скажите мне откровенно — неужели вы в первый раз попадаете в подобные передряги?
— Смотря как считать, — ответила я, чувствуя подвох. — Мешок на голову мне ещё не набрасывали.
— А руки вам связывали? — немедленно уточнил Дрон Перте. Я покачала головой, вспоминая своё первое столкновение с контрабандистами.
— Зачем? По голове стукнуть — быстрее и надёжнее.
— Это не слишком вежливо по отношению к даме, — засмеялся сын синдика.
— А угрожать ножом и называть дурой — вежливо? — огрызнулась я, враз растеряв всю свою воспитанность. Стоило Дрону Перте замолчать, как становились слышны осторожные шепотки служанок, не решающихся войти и прервать тет-а-тет господ, а ведь следовало поторопиться с принятием мер против возобновления зуда. Увы, резкость не возымела никакого воздействия. Сын синдика одобрительно рассмеялся и подсел ближе.
— Вот теперь вы заговорили на своём родном языке, моя милая, — отметил он. — Я всё ждал, когда вам надоесть изображать из себя благородную барышню. Итак, Ивона, давайте разговаривать прямо: если у вас не истерика, то остаются два варианта. Или верёвки были чем-то отравлены, хотя я не вижу смысла в подобном приёме, это уже даже не подлость, это какое-то фантастическое расточительство!
— Каков же второй вариант? — хмуро спросила я, весьма обиженная инсинуациями собеседника. Ни в одной из прежних жизней мне не приходилось разговаривать грубо и резко — во всяком случае, продолжительное время; что же до моего воспитания, то в шляпной лавке хорошие манеры нужны намного больше, чем в гостиной.
— Второй… — потянул сын синдика. — Второй вариант звучит странно… однако, судя по вашему огорчённому лицу, он ближе всего к истине.
— О чём вы? — испуганно спросила я, дивясь дьявольской проницательности Дрона Перте и пытаясь своим вопросом отсрочить неизбежное.
— Ивона, девочка, — покровительственно начал сын синдика, беря меня за руку, — тебе не приходило в голову, что твой друг попал в беду?
