– Надеюсь, то, что у нас происходило минувшей ночью, никак не потревожило нашего сына.
– Честно говоря… не думаю, – ответила Адель, вспоминая, как необыкновенно нежен был вчера Люк, постоянно спрашивая ее о самочувствии.
– Я рад. Хочешь кофе?
– Не отказалась бы, – ответила Адель, удивляясь, что ее утренняя тошнота куда-то исчезла.
Люк ненадолго отлучился из комнаты и вернулся с двумя большими кружками дымящегося кофе. Сев на постели, Адель с благодарностью выпила свою.
– Тебе не холодно? – спросил Люк.
– Ни капельки.
– Боюсь, что к зиме здесь станет холодно. Найти жилье с центральным отоплением было выше моих финансовых возможностей.
– Мне говорили, что у беременных повышается температура тела, – бодро заявила Адель.
– Но я-то не беременный. Могу и замерзнуть.
– Люк, вчера ты говорил, что перестал думать о себе, – строгим тоном напомнила ему Адель.
– Это… небольшое исключение. Просто рассказал тебе, как переношу холод. Терпеть его не могу. Мгновенно сникаю.
– Давай без исключений… Прости.
– Ладно.
– Скажи, Люк, это теперь действительно наш дом?
– Да. Действительно наш дом. Боюсь, не слишком большой, но нам хватит.
– Конечно хватит. Я уже в него влюбилась.
Жилище и вправду отличалось скромностью. Одна большая комната, которой предстояло служить им столовой и гостиной, большая спальня, комнатка pour le bébé [53] , кухонька и тесная ванная комната с достаточно большой ванной на ножках в виде когтистых лап и жутковатого вида водогрейной колонкой. Внутри колонки что-то трещало и шипело, а горячая вода, что текла из нее в ванну, имела желтоватый оттенок. Зато в гостиной был балкон, откуда открывался потрясающий вид на серые крыши и бесчисленные парижские балкончики.
– Когда тихо, можно даже услышать шум фонтанов на площади Сен-Сюльпис, – сказал Люк.
А внизу, во дворе, на разогретых солнцем камнях нежились три кошки.
– Как здесь красиво. Абсолютно красиво. Какая дивная квартира.
– Знаешь, я полюбил ее сразу, как увидел. Но теперь люблю еще больше, потому что она полюбилась и тебе.
– И тебя я люблю, Люк.
– Я просто entiché, моя любимая Mam’selle Адель, – сказал он, целуя ей руку и объясняя, что entiché означает «очарован». – Я вчера нашел соответствие. Но французское звучит красивее, правда?
Завтракали они на балконе, макая круассаны в кофе. Солнце было уже достаточно горячим. Успокоившаяся Адель лениво потягивалась и улыбалась Люку.
– Люк, я так счастлива. Сегодня я отлично себя чувствую. Меня совсем не тошнит.
– Рад слышать. Мне скоро нужно будет идти на работу. Я же теперь семейный человек и несу ответственность за семью.
– Люк…
– Да, cherié.
– А твоя жена? Ты действительно от нее ушел?
– Да, я действительно от нее ушел. Два дня назад, после твоего звонка.
– Должно быть, она… огорчена, – осторожно сказала Адель.
– Скорее раздосадована. Я же тебе говорил: она уже давно меня разлюбила. Она находит меня… малость неподходящим. Скучным, не слишком успешным. Но ей осталась наша довольно большая и очень теплая квартира и изрядное количество моих денег. Теперь она сможет жить там со своей матерью и своим элегантным и вполне подходящим любовником.
– Да, – прошептала Адель. – Понимаю.
– Таковы особенности «любви по-французски».
– Люк, чтобы нам с тобой жилось счастливо, давай полностью исключим из нашей жизни одну вещь.
– И какую же?
– «Любовь по-французски». Я тебя очень прошу.
– Кстати, не такая уж плохая штука, – улыбнулся Люк. – Посмотри на нас. Это она сделала нас счастливыми.
В сказанном им не было ни крупицы логики, и Адель не знала, шутит Люк или говорит всерьез.
Три недели подряд Барти избегала встреч с Лоренсом. Она была по горло сыта его назойливостью, скрытностью и нечестностью. Она злилась на себя, что не сумела заглянуть дальше его обаяния. Стараясь вернуть ее прежнее отношение, Лоренс попробовал было свою обычную тактику, закидывая ее цветами и подарками. Тактика не сработала: все его пакеты и букеты Барти отсылала назад. Он без конца звонил ей на работу и домой, пока она не пригрозила заявить в полицию, если звонки не прекратятся. Тогда от него лавиной пошли письма: холодные, едкие. Лоренс писал, что теперь ясно понял: никаких чувств к нему у нее не было, а глубину его чувств к ней ей не дано понять. Он утверждал, что Барти просто пользовалась им, получала от него все, что хотела, и теперь, повернувшись к нему спиной, наверное, подумывает о новых приключениях. Она стойко выдержала этот эмоциональный шантаж, и тогда он снова ей позвонил. Его голос в телефонной трубке звучал сокрушенно, без привычной самоуверенности. Потом от него стали приходить длиннющие письма совсем иного содержания. В них Лоренс ругал себя, умолял Барти представить, как тошно, пусто и одиноко ему сейчас, умолял простить его или хотя бы внимательно выслушать.
И Барти не выдержала, сдалась. Она злилась на себя, ругала за мягкотелость, но сил на дальнейшее сопротивление его натиску у нее не было. Была пятница, и ей вовсе не улыбалась перспектива еще одного уик-энда, проведенного под аккомпанемент его письменных раскаяний и сожалений.
