«Мы бежим к самолетам, – писал он Катрионе. – Наземная команда уже завела нам двигатели. Нам остается лишь прицепить парашюты и залезть в кабину. Пока механики помогают нам надеть парашюты, мы сами надеваем шлемы. Вот и все. Один за одним, мы несемся по взлетной полосе и взмываем в воздух. Начинается самое интересное и волнующее!»
Это было не совсем так, но Кит знал: Катриона хочет услышать именно это. Пусть слышит; меньше будет волноваться.
Труднее было описывать перемену настроения, происходившую у него в воздухе: чувство предельной сосредоточенности, оттеснявшее все прочие чувства. Но даже зная, что это блаженное время обязательно наступит, Кит так и не научился спокойно ожидать приказа.
Катриона писала, что ей очень нравится учиться на медсестру. В будущем она мечтала работать за границей. «Или в Лондоне, – писала она Киту. – Это тоже было бы здорово. Словом, везде, где есть настоящая работа. Но с такой скоростью обучения, как у нас, война кончится раньше, чем я перестану выносить горшки за больными. Хотя опытные медсестры говорят, что нас и так учат слишком быстро. Они опасаются, что при такой спешке мы не получим надлежащей подготовки».
Все их письма заканчивались одинаково: «Буду любить тебя вечно и всегда».
– Селия, взгляни, что пишут. Знаю, это не слишком важно. Особенно если принять во внимание все стороны нашей нынешней жизни.
– Да, Оливер. Это не слишком важно.
– Но, Селия, издательство должно работать. Если этот закон будет принят…
Кингсли Вуд – канцлер казначейства – недавно предложил внести книги в список товаров, облагаемых налогом на покупки. Для издателей этот налог виделся смертным приговором книготорговле.
– Честно говоря, меня совершенно не волнует, примут этот закон или нет. И я не понимаю, почему ты так разволновался, – довольно резко ответила Селия, сверкнув на мужа глазами.
Дурное расположение духа не оставляло ее. Оно длилось день за днем и имело вполне объяснимую причину: тревогу за детей, трое из которых подвергались сейчас смертельной опасности. Селию удивляло, насколько сильной и всепроникающей способна быть тревога. Во время прошлой войны она вот так же тревожилась за Оливера. Но тогда у нее был один источник тревоги. И потом, ей удавалось хотя бы временно отодвигать и заглушать тревогу работой. Но сейчас даже работа не могла ее отвлечь, и все это замечали. Она вдруг стала не то чтобы покладистой – состояние, совершенно ей не свойственное, – но какой-то отрешенной. Слушала без интереса, легким кивком одобряла то, что ее просили одобрить. Но заметнее всего было другое. Ее кабинет перестал быть центром вдохновения «Литтонс». Барти чувствовала это сильнее других, и состояние Селии усиливало ее собственную депрессию. Стремление к совершенству, требование совершенства от себя и от тех, кто рядом, – вот что всегда восхищало Барти в стенах издательства. Ей было на кого равняться. И вдруг один из столпов издательства словно перестал существовать. Точнее самоустранился. Незримые провода, расходившиеся из кабинета Селии, годами остававшиеся туго натянутыми и гудящими от распоряжений и предложений, вдруг обвисли и замерли. И это вовсе не радовало.
– Я просто не могу поверить, – сказала Барти, входя в кабинет Эдгара Грина.
Ее разговор с Селией, который раньше грозил затянуться и превратиться в конфронтацию, окончился через десять минут.
– Она почти на все соглашалась, даже не вникая. Не знаю, что и делать.
– Постарайтесь извлечь максимум пользы из сложившейся ситуации. Это долго не продлится.
Но это продолжалось и продолжалось.
