Селия понимала, как она выглядит со стороны и в глазах окружающих, однако ей было все равно. Она находилась в странном состоянии, когда ее мозг словно разделился на две половины. Меньшая половина занималась повседневными делами, тогда как бо́льшая ждала телефонных звонков и звонков у двери. Последние могли означать телеграмму или письмо, которые Брансон затем приносил ей. Ее мальчики были молодцами. Кит звонил регулярно. Разговоры были краткими, но голос его всегда звучал уверенно. С мальчишеским восторгом он рассказывал, как ему нравится летать и как они устраивают немцам «ад кромешный». И ни слова об убитых и раненых сослуживцах. Неужели он считал свою мать настолько глупой и наивной? Но ведь ему всего двадцать. Ребенок еще. Но этот ребенок почти ежедневно рисковал собой. Он управлял не только рычагами самолета, но и своей жизнью. Он взмывал в небеса, летел навстречу вражескому огню ради защиты своей страны. Какое же это детство? Селия вдруг поняла: Кит давно уже миновал счастливую, беззаботную и легкомысленную пору. Пожалуй, он был взрослее, чем она в свои двадцать лет. Конечно, Оливер лучше понимал жизнь, которой жил сейчас их младший сын, и мог хотя бы мысленно сопровождать его в полетах. Другие матери месяцами не видели своих сыновей, а судьба и здесь улыбалась ей. Киту регулярно давали увольнительную на сутки. Дома, за обеденным столом, он без конца говорил о невероятном мужестве военных летчиков и их потрясающем боевом опыте; говорил о духе боевого товарищества в эскадрилье, о предельной честности и порядочности его сослуживцев и о дружеских узах, связывающих его с другими летчиками. Селия видела, как вспыхивали глаза Оливера; в них появлялась гордость, сменяемая печалью. В такие моменты она ощущала себя чужой, поскольку мужа и сына тоже связывали особые узы: они оба глядели смерти в лицо. Неоднократно. И тень смерти сопровождала каждую победу, каждое удачное возвращение с боевого задания.
Что касается Джайлза, сейчас у нее вообще не было причин тревожиться за него. Он по-прежнему находился в Уилтшире и обучал новобранцев, делая это умело и с удовольствием. Селии до сих пор не верилось, что война вдруг стала временем триумфа для ее занудливого, суховатого, нервного сына. И вдруг – герой Дюнкерка, командование ходатайствовало о награждении его Военной медалью. Селия думала, что после провала на офицерской комиссии Джайлзом овладеет безразличие к войне… Узнав подробности о поведении Джайлза в «дюнкеркском аду», Хелена приехала к свекрови и рассказала все, что слышала от рядового Коллинза. Это был рассказ, где гордость за мужа перемежалась с враждебным настроем к Селии. Говорила она спокойно и учтиво, но Селия прекрасно улавливала мысли Хелены. «Вы ведь не ждали, что он способен на такое. Вы считали его неудачником, вечно за все шпыняли, а он оказался храбрым человеком и отличным солдатом. Недаром его в первые месяцы войны представили к высшей военной награде». И Селия слушала ее, гордясь Джайлзом и стыдясь за себя. Ей было стыдно не только за свое отношение к Хелене. Прежде всего, за свое отношение к Джайлзу: нетерпеливо-снисходительное, граничащее с презрением.
– Мне очень жаль, Хелена, – вдруг сказала она. – Я очень, очень виновата.
– В чем? – искренне удивилась Хелена.
– В своей неспособности увидеть прекрасные качества Джайлза. И я говорю тебе об этом напрямую. Пусть и задним числом, но мне очень стыдно.
Хелена понимала, каких сил стоило ее свекрови такое признание и насколько это важно. Но ей было не заставить себя поцеловать Селию. Наклонившись к ней, Хелена улыбнулась:
– Я понимаю, Селия. Благодарю вас.
Почти сразу же после этого Хелена ушла. Когда они прощались, Селия поцеловала ее в щеку.
Во второй день их путешествия начался воздушный налет. Снова было жарко. Снова в безоблачном синем небе висело раскаленное солнце. И вдруг, откуда ни возьмись, появились низко летящие самолеты. Люди с криками бросились врассыпную, стремясь хоть как-то укрыться от обстрела. Многие прыгали в канавы. Адель перебралась на заднее сиденье машины, прижала к себе испуганных детей и сидела, сознавая свою полную беспомощность. «Как они смеют стрелять по беззащитным людям, которые не сделали им ничего плохого, от которых не исходит никакой угрозы? Как у них поднимается рука наводить свои пулеметы на слабых стариков в повозках, на маленьких детей, на изможденных женщин? Они воюют не с армией. Это даже не война. Это убийство безоружных, которым нечем сопротивляться».
Потом Адель и дети увидели страшные результаты налета. Отчаянно кричала девочка, склонившись над раненой матерью. Какую-то женщину убило, и она упала, придавив собой младенца. Но с ней была другая женщина, и та сумела вытащить ребенка. Теперь она стояла, прижимая к себе малыша, забрызганного материнской кровью, и кулаком грозила удалявшимся самолетам. При всей глупости и бессмысленности этот жест был символом мужества французов.
– Будьте вы прокляты, боши! – слышалось вокруг.
