Каждая маленькая девочка мечтает о сказке.О той, где белый рыцарь бросается спасать ее из лап зла. Они влюбляются, заводят детей и живут долго и счастливо.По этому определению моя жизнь тоже должна была стать сказкой.Когда мне было восемь лет, Кейвен Хант спас меня от самого страшного зла на Земле. Неважно, что я была ребенком. Я все равно в него влюбилась. Но на этом моя сказка закончилась.Спустя годы, в результате случайной связи на одну ночь в самое темное время, которое только можно себе представить, у нас родилась девочка. Это было ничто по сравнению с той кромешной тьмой, которая поглотила меня, когда я была вынуждена оставить ее с Кейвеном навсегда.В конце каждой сказки счастливый конец — это единственное, что остается неизменным. Не было ни одной ночи, когда бы я не молилась о счастливом конце.Я была обязана Кейвену своей жизнью. Однако невинному ребенку я была обязана еще больше. А это значит, что я должна была вырвать сердце из груди и снова встретиться с ее отцом.
— Прижмитесь друг к другу, — приказала моя сестра с расстояния в несколько ярдов. Она поднесла к глазам маленькую одноразовую камеру, которую я получила на свой восьмой день рождения.
Это было не совсем то, что я имела в виду, когда просила у родителей фотоаппарат. Но это не
помешало мне сделать тридцать пять непременно невероятных снимков моих друзей, моей
школы, нашей игуаны Германа и даже несколько снимков главного сердцееда третьего класса Брэда Харриса, сделанных тайком.
Я всегда любила фотографировать — по крайней мере, мне нравилось то, что я могла делать со старым маминым объективом. Ничего другого я не знала. Я умоляла купить мне цифровую камеру, как те, что я видела в магазине электроники, но этого никогда не случилось бы. Мои родители были старой закалки до мозга костей. Если у них не было этого в детстве, то и у нас не будет. А если учесть, что наши бабушки и дедушки тоже были старой закалки, это означало, что у нас не будет ни телевизоров, ни компьютеров, ни мобильных телефонов. В Уотерседже (штат Нью-Джерси) — сонном пригороде Нью-Йорка — мы были настолько близки к амишам (Амиши — религиозное движение, которое не принимает современные технологии и удобства), насколько это вообще возможно.
Мой отец владел пекарней недалеко от Таймс-сквер, но, по его словам, опасный город был не местом для воспитания семьи. Я не думала, что десятки маленьких детей, которых мы иногда
видели на субботних пикниках в Центральном парке, согласятся с этим, но убедить моих родителей в обратном было невозможно.
Папа обнял нас с мамой и прижал к себе.
— Я уверен, что мы находимся так близко, как только можем, не превращаясь в одно большое чудовище семейства Бэнкс.
Я закатила глаза, когда отец поднял руки, как когти, и зарычал.
Я любила его, но иногда он может быть таким нелепым.
Мама тихо засмеялась.
— Просто сфотографируйся, милая. Я уверена, что это будет здорово.
Не будет. Не под тем углом, под которым она снимала. Скорее всего, я буду полностью вырезана из кадра, но, опять же, более чем вероятно, что это был ее план. Для чего нужны старшие сестры, если не для того, чтобы мучить тебя?
Неважно. Мне было все равно, попаду я в кадр или нет. Единственная причина, по которой я
согласилась на дурацкую фотографию посреди фуд-корта торгового центра — это желание
закончить рулон пленки, чтобы ее можно было проявить. Пленка была умирающим искусством, и «Шестьдесят минут» было одним из немногих мест в Уотерседже, где ее можно было проявить, пока вы ждете.
И, поверьте, если бы вы видели Брэда Харриса, вы бы поняли, почему я торопилась получить эти снимки обратно.
— Скажи «сыр»! — пропела мама, несомненно, улыбаясь при этом потрясающе.
Моя мама была великолепна так, что люди останавливались и смотрели на нее. Не в сексуальном смысле. Даже не в традиционном смысле. Нет, Кира Бэнкс обладала классической красотой, присущей только ей. К счастью, она передала свои рыжие волосы и зеленые глаза мне и моей сестре. Чаще всего я ненавидела свои вьющиеся оранжевые кудри, но она обещала, что однажды они превратятся в глубокие, насыщенные янтарные волны, как у нее. Я не была уверена, что верю ей, но тем не менее надеялась. Я хмуро уставилась на камеру, готовая покончить с этим чертовым снимком и отправиться в «Шестьдесят минут».
— Ты называешь это улыбкой? — сказал папа, пощекотав мне бок. — Мне нужно что-то посерьезнее, лютик.
— Папа, прекрати, — проворчала я.
Это были последние слова, которые я когда-либо говорила своему отцу. Он упал лицом вперед с зияющей дырой в затылке, прежде чем до наших ушей донесся звук выстрелов.
Хаос взорвался. Симфония криков и воплей эхом отразилась от белых плиточных
полов, а басом стал постоянный гул выстрелов.
Люди бежали. Отовсюду. Во всех направлениях. Рассеиваясь и расплываясь вокруг меня в калейдоскопе джинсовой ткани и хлопка. Я начала двигаться, возможно, чтобы последовать за ними, но какой-то первобытный инстинкт внутри меня кричал, чтобы я пригнулась. В панике я посмотрела на маму.
Она знала, что делать.
Она стояла всего в нескольких футах от меня, и наши глаза встретились как раз вовремя, чтобы я увидела, как ее тело дернулось от удара. Сначала плечи, одно за другим. Затем туловище, голова отлетела назад от силы пули.
А потом она упала, приземлившись поверх мертвого тела моего отца.
— Мама! — закричала я, ныряя к ней.
Стрельба продолжалась, каждый выстрел сливался с предыдущим.
Упав на колени, я взяла ее за руку.
— Мама, мама, мама, — повторяла я, и горячие слезы текли по моему лицу. Кровь просочилась сквозь ее бледно-розовый свитер, а в глазах блестел чистый ужас, когда она смотрела на меня.
Мне было всего восемь лет, и вокруг нас шел адский дождь из пуль, но выражение ее лица
невозможно было перепутать.
Она знала, что умирает, и не могла понять, как сделать так, чтобы я не умерла.