— Да, я фотограф. И да, я художник. К твоему сведению, я даже люблю заниматься дизайном интерьеров и иногда делаю пару модных эскизов. У меня свой бизнес, Кейвен. Мы с сестрой были известны как художница Р.К. Бэнкс, пока она не скончалась несколько месяцев назад. Мне надоело терять людей, которых я люблю. Мои родители ушли, их родители ушли, а теперь и моя сестра ушла. Розали — буквально единственное, что у меня осталось в этом мире. Так что да, я продала свой дом в Пуэрто-Рико, расплатилась по всем кредитным картам, которыми пренебрегала, пока… ну, знаешь, горевала. А потом я заплатила более миллиона долларов наличными за дом, чтобы жить в пятнадцати минутах езды от моей дочери, если мне разрешат наконец увидеть ее снова, — я приподнялась на носочки, и, ткнула пальцем его твердый живот, чтобы донести до него свою мысль, и прорычала:
— И мы могли бы спокойно обсудить это, как два взрослых человека, если бы ты просто задал вопросы без обвинений.
Он смотрел на меня несколько секунд, наклонив голову. Его лицо было нечитаемым. Но я не отступала. Ради Розали я буду умолять и просить этого человека до конца своих дней, но я не собиралась стоять перед ним на коленях, пока буду это делать.
— Мы понимаем друг друга?
— Не знаю. Мне следовало задать эти вопросы до или после того, как я «отбросил сексуальную ухмылку»?
Мои щеки запылали, но я продолжала.
— До. Ты не такая большая задница, когда улыбаешься.
Я понятия не имела, что творится у него в голове, пока мы стояли, сцепившись взглядами, но никто из нас не двигался. Мы были достаточно близко, чтобы дышать одним воздухом, и я старалась убедить свои руки оставаться по бокам.
Я прекрасно понимала, что Кейвен не испытывает ко мне ничего, кроме презрения, но дикий трепет, который я испытывала к нему с восьми лет, было невозможно укротить.
Бог свидетель, я пыталась.
Кейвен
Прочистив горло, я отошел от нее как можно дальше.
Почему она всегда так смотрела на меня? Это было самое причудливое сочетание страдания и обожания, словно она не могла решить, хочет ли она разрыдаться или броситься в мои объятия.
И что еще более странно, я не мог решить, хочу ли я убежать от нее как можно дальше или… Нет. Не было никакого «или».
Не с ней.
Я не хотел ничего чувствовать к Хэдли, но за неделю, прошедшую с момента ее появления, она была единственным, о чем я мог думать.
Каждый день, наблюдая за игрой Розали на пляже, я только и делал, что думал о Хэдли.
Что, если она подаст на меня в суд?
Что, если она каким-то образом выиграет?
Что, если ей удастся добиться опеки?
Даже мысль о совместной опеке, при которой я буду терять Розали раз в две недели и чередовать праздники, заставляла меня чувствовать себя так, будто я сгораю на костре.
Это была неделя, проведенная в аду, когда я улыбался дочери и молча готовился к худшему. По мнению команды адвокатов, которую собрал Даг, потеря Розали, по крайней мере частичная, была вполне вероятна. Все они сходились во мнении, что в данный момент у Хэдли нет особых аргументов, но со временем они появятся. У нее были деньги, дом и хороший адвокат. Черт, даже справки от психотерапевтов, которые она заранее передала Дагу, сияли от того, насколько хорошо она себя чувствовала в последние месяцы.
Но месяцев мне было недостаточно. Не тогда, когда дело касалось Розали.
По ночам, лежа в постели и глядя на свою дочь, я думал, если бы роли поменялись местами, хватило бы у меня дальновидности оставить Розали с ней.
Хотелось бы сказать, что именно так все и было бы.
Но ничто не имело смысла, когда ты потерялся в прошлом.
Когда мне было восемнадцать, всего через две недели после поступления в колледж, дети возле моего общежития устроили фейерверк. Я подумал, что умру. Моя висцеральная реакция преобладала над любым рациональным мышлением. Я знал, что это был фейерверк. Я видел их за окном. Но при звуке первого взрыва я почувствовал запах еды и крови, как будто снова оказался в фуд-корте торгового центра. Фейерверк. Чертовы фейерверки, а я, молодой человек ростом в сто девяносто три сантиметра и весом семьдесят восемь килограмм, прятался под кроватью, уверенный, что это конец.
Я не знал, смог бы я отличить этот страх от реальности настолько, чтобы сосредоточиться на ребенке, даже не на краткосрочной перспективе, чтобы доставить его в безопасное место.
Потребовалось много лет, много гнева, много лекарств, много терапии и много проб и ошибок, чтобы я понял, как справиться с реальностью своего прошлого.
Мне также потребовалась помощь.
Йен спас мне жизнь в тот вечер, когда вернулся домой со свидания и обнаружил, что его сосед по комнате в колледже — парень, которого он знал всего две недели — прячется под кроватью. Он не стал задавать миллион вопросов или смеяться, как ему, наверное, следовало бы.
Он просто сел на пол и заверил меня, что конец света не наступил.
Я ему не поверил.
