Мне повезло, что встреча в этот день оказалась по видеосвязи, которая, конечно, очень продвинута, но запахи пока не передает. Когда на меня с экрана глянул бывший премьер начала нулевых, я обрадовался и мысленно потер ладошки, ведь истинно православное развлечение — вылить ушат-другой грязи на бывшее начальство, рассказать о его косяках, тупости, продажности.
Жил наш собеседник, насколько я знал, за границей, и мог не бояться тирана и его зубастой своры.
Но меня ждало разочарование: премьер говорил вообще без эмоций, даже скучно, и не спешил извлекать из шкафа скелеты, нафаршированные жареными фактами и сочными подробностями. Как работали, что делали, с кем встречались, что получалось, а что нет, какой у президента был распорядок дня, кто за что отвечал, кто с кем конфликтовал.
Даже история с олигархом Ходиком, который выступил против Бориса Борисовича и оказался в тюрьме, получилась в исполнении премьера унылой, словно песня акына, решившего описать солончак.
Но к вечеру у меня была еще одна глава с рабочим названием «Время титанов» — естественно, о том, как наш герой восстанавливал страну в первые годы правления, попутно сокрушая всяких нехороших гадов. Потом я сидел полночи, грыз ногти и локти, выл от бессилия, пытаясь сдвинуть с места непокорный «Навуходоносор», но ничего не выходило. Герои не желали идти туда, куда я их вел, диалоги не вязались, банальные реплики следовали одна за другой, образуя произведение столь поганое, что оно годилось разве что на похвалу нашим критикам, но никак не для читателей.
На следующий день Вика снова отвезла меня в область, в «Восстановительный центр "Елочка"». У ворот в стене трех метров высотой с колючкой поверху нас встретила охрана с пистолетами. И не зажравшиеся ленивые вертухаи, а жилистые остроглазые профи, так что я в первый момент даже струхнул, решил, что мы приехали с визитом в частную тюрьму.
О таких заведениях я слышал, правда, не в нашей стране, в а республиках Средней Азии, где «права человека» такая же фикция, как и тысячу лет назад…
Внутри на залитой солнечным светом веранде мы имели долгую беседу с тощей как щепка, бритой налысо женщиной неопределенного возраста, облаченной в белую пижаму и мягкие тапочки. Когда-то она работала спичрайтером президента, а сейчас напоминала ходячий труп; время от времени ее руки начинали дрожать, а в черных запавших глазах возникало загнанное, голодное выражение.
Едва эта дама приблизилась, я понял, где мы — мне доводилось видеть наркоманов, пытавшихся слезть с иглы.
Женщина велела звать ее Гульнарой, и от разговора с ней у меня осталось тяжелое, давящее впечатление. Поработать в команде правителя большой страны, объехать с ним половину мира, познакомиться с кучей людей… и всё для того, чтобы вот так сторчаться, превратиться в жалкую развалину?
Очень хотелось обвинить во всем кровавого тирана, как обычно, но я понимал, что тут он не при делах.
И настанут времена, когда увидят ходячие трупы тех, кто отступил от Бога, и будут жить они как черви, и огонь внутри них не угаснет, и будет он жрать их неутолимо, и будут они мерзостью для всякой плоти, и для своей тоже…
Пришлось за обедом выпить пива, чтобы немного прийти в себя.
Потом все пошло по накатанной: Вика привезла меня домой, вытащила из сумочки серебристый нетбук, и я принялся за работу. Окунулся с головой, как Жак Ивович Кусто в морские глубины, забыл вообще обо всем: и где я нахожусь, и что я вообще в квартире не один, и что надо мной висит аж несколько дамокловых мечей, один другого тяжелее, острее и длиннее.
Был я, и был текст.
Вывалился из этого состояния я ближе к полуночи, обнаружил, что с кухни тянет жареной курицей, а Вика преспокойно спит на диване, подложив под щеку книжку. Скрипнуло кресло, когда я вытащил из него изнуренное долгим сидением и наверняка расплющенное седалище, и болезненно колыхнулся внутри тела мочевой пузырь… Чудо, что он не лопнул и я самым позорным образом не забрызгал ковер.
Вернувшись из ванной, я подошел к Вике.
Во сне она выглядела совсем иначе, беззащитной и усталой, пухлые губы приоткрылись, на лбу нарисовались морщинки, и мне стало стыдно, что я со своими капризами и закидонами мог быть их причиной. Я потоптался рядом с агентессой кровавого режима, а затем вытащил из шкафа плед и накрыл ее.
Вика причмокнула, пошевелилась — я затаил дыхание — но не проснулась.
А я вернулся к тексту, уже к своему, к тому, где пророк Даниил толковал ужасные видения гордому тирану, и тот не верил, что власть его рухнет, как подрубленная сикомора, и что царство его расточится в дым, и обиталищем шакалов, ежей и филинов станет гордая столица его, и рычали львы во рву, алкая мяса человечьего, и пылал огнь смертельный в печи раскаленной…
И тут «Навуходоносор» сдвинулся с места!
Я нащупал то, что искал все эти дни, ту невидимую жилу, по которой струится кровь романа. Я вцепился в нее зубами души и потащил, насилуя себя, с болью и хрустом, наращивая плоть из слов, будто доктор Франкенштейн, сшивающий кадавра из огрызков: нерв за нервом, кость за костью, мускул за мускулом.
