Недосып тут был ни при чем, случалось в жизни так, что я дремал часа два, а потом целый день лупил по клавиатуре, как оглашенный, и текст получался такой, что и править не надо, а в другой раз дрых как слон, поднимался к полудню бодрым, в прекрасном настроении… и до ночи страдал, будучи не в силах написать хотя бы пару тысяч знаков. Роман просто не шел, буксовал, несмотря на все усилия, мешала некая ошибка в замысле, в структуре, и не осознав ее, не устранив, я не мог двинуться с места.
Я промучился часа три, и сдался.
Сохранил новую версию файла на флешку и понял, что голоден и кроме чая с печенюшками от Алевтины Семеновны у меня сегодня во рту ничего не было.
Что ест одинокий мужчина, когда нет у него душевных сил на серьезную готовку? Верно, пельменями он утоляет голод свой, пельменями, непонятно из чего сделанными, с толстым тестом и обилием сои в том, что фаршем назовет только человек неразумный, читать на упаковке не умеющий.
В этот раз я решил выпендриться и взял самые дорогие, на которые раньше смотрел только для того, чтобы осознать собственную нищету. Пополнил запасы кофе, а затем неожиданно цапнул с полки две бутылки коньяка… Надо же выпить сто грамм после всех душевных потрясений, а остальное про запас, на будущее, или вдруг гости придут.
Пельменная жижа вскипела в кастрюле, по кухне поплыл запах настоящего мяса, и я махнул первую стопку — безо всякой закуски, бормоча мысленно проклятия Маше, Вике и всему их женскому племени, мерзкому и ненадежному. Пойти что ли в гомосексуалисты? Стану сразу модным писателем, ЛГБТ вознесет меня на знамена, иностранцы наконец заметят, переведут, издадут большими тиражами и назовут «лидером свободной мысли в России», а то и экранизируют в Голливуде.
Все бы хорошо, но при этом еще с мужиками трахаться надо, а меня тошнило от одной мысли.
Первая стопка пошла хорошо, я дождался пельменей и зарядил вторую, и тут меня отпустило. Пельмени и вправду оказались хорошими, но, к сожалению, очень быстро закончились, а вот коньяк остался.
Непорядок!
Огненная вода потекла в утробу, и в какой-то момент я без особого удивления обнаружил, что пью не один. Изумление мое вызвал тот факт, что неведомо откуда взявшийся собутыльник как две капли походил на Фрола Посконного, звезду ИЕП и вообще всей реалистической прозы, а по совместительству — политического деятеля и депутата Думы: обритый наголо, с тяжелыми веками над льдисто-голубыми глазами и ломаным носом бывшего то ли боксера, то ли самбиста.
Как открывал дверь и впускал этого типа в квартиру, я не помнил.
— Еще по одной? — предложил я, нашаривая на столе бутылку. — За литературу, чтоб ее! До дна и не чокаясь!
— Хватит пока, — отозвался гость баритоном Фрола. — Давай лучше поговорим. Алкаш. Хотя чего, сам таким был.
Он улыбнулся своей знаменитой кривой усмешкой, и меня продрало морозцем.
Белой горячкой это быть не могло, она приходит уже после запоя, когда ты пытаешься завязать… Пьяными глюками тоже, слишком уж четкая и реальная картина вокруг: пустая тарелка из-под пельменей под правым локтем, баночка из-под хрена, откуда шибает носодерным острым запахом, мягко журчит за спиной гостя холодильник, на дверце висит одинокий магнит с унылым верблюдом.
Это мы с Машей в прошлом году ездили в Египет.
Так что — ко мне заявился сам Фрол, лично? Но как он вошел, залетел в форточку? Пролез в замочную скважину? Проломил стену? Или просто телепортировался на кухню?
— Давай поговорим, — отозвался я, стремительно трезвея.
Коньяк выходил у меня из крови, точно азот у поднявшегося с глубины дайвера, я почти ощущал, как его пузырьки щекочут уши изнутри, толкаются в горле, цепляются за волоски в носу…
— Иди, умойся, — велел Фрол. — А лучше в душ. Не соображаешь ничего.
Подняться я смог с некоторым трудом, перед глазами все закружилось, и пришлось опереться о стену. В ванной я глянул в зеркало, и обнаружил, что последние дни красоты мне не прибавили — лицо опухло, глаза выпучились, в них появилось выражение загнанной в угол крысы, да еще и на носу вскочил прыщ.
В школьные времена — надежный признак того, что в тебя кто-то втюрился. Интересно, кто?
Из ванной я вышел несколько посвежевший, вооруженный робкой надеждой, что Фрол мне привиделся. Но он обнаружился на том же табурете, одетый как всегда в стиле милитари, весь такой замаскированный, в зеленых пятнах, с ополовиненной рюмкой коньяка в руке.
Значит мы успели бахнуть, хотя я и этого не помню. Точно, алкаш.
— Ожил? — спросил он. — Хотя чего, и так видно.
Я кивнул.
— Поговорим, значит. — Посконный залихватски выпил коньяк и поморщился. — Ух! Господи, как ты это пьешь? Я такой гадости в Чечне не пробовал, хотя чем мы там не давились только… Короче, ты получил кое-какую работу, очень выгодную, очень хорошую. Только очень опасную.
Я попытался изобразить непонимание, но, как уже говорил, я далеко не Энтони Хопкинс, и даже не Гоша Куценко, особенно после поллитры коньяка в одно жадное жалобное жлобское жало.
