Впоследствии, «при самодержавном правлении (Наполеона-императора), начала свободы были почти уничтожены; но равенство перед законом, беспристрастие судов, восстановление обид, причиняемых как частными лицами, так и властями, были действительнее при нем, воевавшим с полмиром, чем даже в мирные времена, при следующих правительствах» (Rolland P. «Histoire de france»).
Кодекс всемирен, так же как и Революция. Все европейские народы приняли его, «потому что он приносил им то благо Революции, которое для большинства понятно и осязаемо: движение вперед, без разрушения, без отвлеченных крайностей и резкостей. Кодекс победил и остался благодаря именно отсутствию в нем всего слишком трансцендентного, чрезмерного». Кодекс есть приспособление духа Римской империи к современной Европе. «Наполеон, так же как Древний Рим, потеряв власть над миром, оставил ему свои законы» (Вандаль).
«Я освятил Революцию: я перелил ее в наши законы», – говорит он за полгода до смерти, а потом, за два дня до нее, уже в муках агонии, в бреду: «Я освятил все начала (революции)… я перелил их в мои законы, в мои дела… Нет ни одного, которого бы я не освятил…» Точно оправдывается в какой-то страшной, всю жизнь над ним тяготевшей вине, – не той ли самой, в которой обличают его якобинцы: хуже чем убил – осквернил Революцию-Мать? Кодекс есть то гнусное ложе «кровосмешения», на котором сын соединяется с матерью. Наполеон – с Революцией. Но якобинцы не видят главного: божественной мистерии в человеческой трагедии, тем, от чего Эдип-Наполеон погибает, люди спасаются; плод кровосмешения – новый эон, Золотой век.
Кто не видел Франции до 18 брюмера и после, тот и представить себе не может, какие опустошения произвела в ней революция. Это значит: тот не может себе и представить, что сделал Бонапарт для Франции.
Казна пуста; солдатам не платят жалованья, не кормят их и не одевают; все дороги разрушены; ни по одному мосту проехать нельзя без опасения провалиться; реки и каналы перестали быть судоходными; общественные здания и памятники рушатся; церкви заперты; колокола безмолвны; поля запустели; всюду разбой, нищета и голод. Так до 18 брюмера, а после: «государство выходит из хаоса» (Мармон). «Все начинается сразу и идет с быстротой одинаковой: законодательство, администрация, финансы, торговля, пути сообщения, армия, флот, земледелие, промышленность, науки, искусства – все возникает, расцветает внезапно, как по волшебному мановению» (Паскье). – «В этой голове больше знания, и в этих двух годах больше великих дел, чем в целой династии французских королей», – говорит о Бонапарте член Государственного совета Редерер. «Вот уже почти год, как я управляю, – говорит сам Бонапарт. – Я закрыл Манеж (якобинский притон), отразил неприятеля, привел в порядок финансы, восстановил порядок в администрации и не пролил ни одной капли крови». И потом, уже проливая кровь, будет помнить, что слава мира больше, чем слава войны. «Я огорчен тем, что принужден жить в лагерях и что это отвлекает меня от главного предмета моих забот, главной потребности моего сердца – хорошей и прочной организации всего, что относится к банкам, мануфактуре и коммерции», – пишет он министру финансов в 1805 году.
Еще в Итальянской кампании, хотя, по слову Талейрана, «возвышенный Оссиан уносит его от земли», Бонапарт знает, что поставщикам за мясо платят десять су, а на рынке оно стоит пять. Тот же бог Демиург – в солнцах и в атомах.
Как бы чудом все живые ткани страны восстанавливаются, все раны затягиваются. «Франция испытывает чувство выздоровления, и врач – Бонапарт» (Вандаль).
«Вера в будущее, безграничная надежда – таково было следствие переворота 18 брюмера», – говорит один современник. «Счастье, с которым Франция выходила из войны, не могло бы себе представить даже самое пылкое воображение», – говорит другой. Это и было счастье Золотого века.
«Вдруг все изменилось так, что революционные события, кажется, отодвинулись лет на двадцать и следы их сглаживаются с каждым днем, – пишет префект одного департамента министру внутренних дел. – Видно, как души людей проясняются, сердца открываются надежде и снова начинают любить… Только два дня Революции помнит народ: 14 июля и 18 брюмера, а всё, что между ними, забыто». Забыто в «солнце Мессидора», в счастье Золотого века.
