Революционный принцип равенства противоречил Корану, но ал-Джабарти признавал, что французы хорошо обращаются с местными жителями, работающими на их стройках, и с интересом следил за химическими и электрическими опытами. Его не радовало, что французские солдаты не торгуются на базаре (он объяснял это желанием втереться египтянам в доверие), и сильно раздражало, что французы-зимми, неверные, вопреки мусульманским законам позволяли «ничтожнейшим коптам, сирийским и православным христианам и евреям» ездить верхом и носить сабли{577}.
Хасан аль-Аттар, друг ал-Джабарти, напротив, так боялся, что его примут за коллаборациониста, что наотрез отказывался от приглашений французских ученых осмотреть лаборатории и библиотеку. Никула ат-Турк описывал Наполеона как человека «низкого роста, худотелого и бледного; его правая рука длиннее левой, сам же он мудр и удачлив»{578}. (Неизвестно, был ли он прав относительно длины Бонапартовых конечностей.) Ат-Турк прибавил, что многие мусульмане признали в Наполеоне Махди («ведомого Аллахом», «того, кто управляет правильно»), призванного исправить ислам, и так решило бы еще больше людей, надень он восточный костюм вместо западного. Это удивительная оплошность. Наполеон лишь однажды надел тюрбан и шаровары, и это вызвало у штабных офицеров смех. Спустя много лет он напомнил супруге своего придворного, что протестант Генрих IV считал обращение в католичество стоящим французского престола: «Не думаете ли вы, что Восточная империя и, возможно, подчинение всей Азии не стоят тюрбана и шаровар?» И прибавил, что армия, «вне всяких сомнений, поддержала бы эту шутку»{579}.
Наполеона приятно удивили здоровый климат и плодородие примыкающих к Нилу районов, но не впечатлили их «бестолковые, жалкие и тупоумные» жители. В донесении Директории он отозвался о каирцах, которых знал к тому времени всего один день, как о «самых отвратительных в мире людях» (не уточняя, в чем дело). В сельской местности царило невежество: «Они предпочтут получить от наших солдат пуговицу вместо шестифранкового экю. В деревнях не имеют представления даже о том, что такое ножницы»{580}. Его поразило, что во всей стране нет водяных мельниц и имеется лишь одна ветряная, так что зерно приходилось молоть жерновами, приводимыми в движение скотом. Солдаты возненавидели Египет, поскольку, в отличие от Италии, там не было (как он позднее выразился) «вина, вилок и графинь, с которыми можно спать»{581}. (Наполеон говорил о
Приехав в Каир, Наполеон отправил адмиралу Брюйе приказ вести флот к Корфу, где он окажется в большей безопасности и откуда сможет угрожать Стамбулу. Но когда гонец добрался до Абукирского залива, флота уже не существовало: 1 августа адмирал Нельсон предпринял исключительно дерзкое нападение. Брюйе погиб в 22 часа при взрыве «L’Orient». Два линейных корабля погибли (в том числе «L’Orient»), еще девять англичане захватили. Спастись удалось лишь четырем французским кораблям под командованием контр-адмирала Пьера де Вильнёва. Простояв две недели у Абукира и установив пристальное наблюдение за египетским побережьем, Нельсон (он получил ранение в лоб и теперь лечился) отбыл в Неаполь. «Если в этом ужасном случае он и допустил ошибки, – великодушно высказался Наполеон впоследствии о Брюйе, – то он искупил их своей славной смертью»{583}.
«Я остро чувствую ваше горе, – заверил он вдову Брюйе в сердечном письме. – Мгновение, разделяющее нас с предметом нашей любви, ужасно; оно отрывает нас от земли; оно насылает на наше тело конвульсии агонии. Свойства души разрушаются: она остается связанной с внешним миром лишь через ощущение искажающего реальность кошмара»{584}. Миновал всего месяц после того, как он узнал о неверности Жозефины, и можно представить, что он вспоминал ее тогда. Рапорт, отправленный Директории, прозаичнее, причем Наполеон привычно исказил потери: погибло «незначительное» число французов, 800 ранено. В действительности погибло 2000, было ранено 1100 (потери англичан: 218 убитых и 678 раненых){585}.
