Наконец, в воскресенье, 10 декабря, адмирал предупредил Наполеона, что его дом в Лонгвуде готов. В тот же день император поехал туда. Наибольшее удовольствие в новом жилище ему доставила деревянная купальня. Адмиралу удалось добиться, чтобы городской плотник построил ее по чертежам, так как в Лонгвуде купальни были неизвестны. В тот же день Наполеон ею воспользовался.
На следующий день определился персонал императора, который состоял из одиннадцати человек.
Что до высокой обслуги, то все было устроено почти так же, как на острове Эльба, — маршал Бертран занимался охраной и общим наблюдением, мсье де Монтолону были поручены домашние заботы, генерал Гурго руководил конюшней, а мсье да Лас-Каз — внутренними делами.
Распорядок дня был почти тот же, что и в Бриаре. В десять часов император завтракал в своей комнате, тогда как маршал и его компаньоны питались отдельно. Поскольку для прогулки не было определенного часа, так как в середине дня было очень жарко, а вечером сыро, к тому же лошади и коляска, которые должны были прибывать регулярно, не приезжали никогда, император часть дня работал либо с мсье де Лас-Казом, либо с генералом Гурго, либо с генералом Монтолоном. От восьми до девяти часов быстро ужинали, так как в столовой сохранялся запах краски, непереносимый императором. Потом шли в салон, где был приготовлен десерт. Здесь читали Мольера, Расина или Вольтера, все более сожалея о Корнеле. Наконец, в десять часов садились за карточный столик; играли в реверси, любимую игру императора, и обычно задерживались до часа ночи.
Вся маленькая колония жила в Лонгвуде, кроме маршала Бертрана и его семьи. Они обитали в Хатс-Гате, в маленьком неприглядном доме у дороги в город.
Апартаменты Наполеона состояли из двух комнат, каждая длиной в пятнадцать футов, шириной в двенадцать и приблизительно семь высотой; их украшали изделия из чесучи, на полу лежал невзрачный ковер.
В спальне были маленькая деревенская кровать, где спал император, канапе, где он отдыхал большую часть дня среди книг, находившихся там; рядом был маленький круглый столик, где он завтракал и обедал; вечером на нем стоял тройной канделябр с большим абажуром. Между двумя окнами, напротив двери, стоял комод с бельем и большим несессером на нем.
Камин, над которым висело очень маленькое зеркало, был украшен несколькими картинами. Справа висел портрет римского короля верхом на баране, слева находился другой портрет римского короля, сидящего на подушке и надевающего тапочки, а в середине камина стоял бюст из мрамора того же царственного ребенка. Два канделябра, два флакона и две чашки позолоченного серебра из несессера императора завершали оформление камина. На противоположной стене от канапе, как раз напротив императора, где он отдыхал, висел портрет Марии-Луизы с сыном на руках кисти Изабеи.
Кроме того, на камине слева стояли солидные серебряные часы великого Фридриха, похожие на будильник, и собственные часы императора, покрытые с двух сторон золотом, с выгравированной буквой Б. Они были свидетелями Маренго и Аустерлица.
Во второй комнате — кабинете сначала взамен мебели были только грубые доски на подставках, на которых было разбросано много книг, а также разных бумаг, написанных генералами и секретарями под диктовку императора. Между двумя окнами стоял шкаф, напротив него — кровать, похожая на ту, что в спальне. Император иногда отдыхал на ней днем и даже спал ночью. В середине комнаты находился рабочий стол с указанием мест, занимаемых императором, когда он диктовал, господами де Монтолону, Гурго или де Лас-Казу.
Таковы были жизнь и дворец человека, обитавшего поочередно в Тюильри, Кремле и Эскуриале.
Однако, несмотря на дневную жару и вечернюю сырость, на отсутствие необходимых вещей, император сносил бы терпеливо все лишения, если бы с ним не обращались как с арестованным, не только на острове, но и в собственном доме. Как мы уже говорили, стоило Наполеону сесть на лошадь, как за ним сразу же следовал сопровождающий офицер, и поэтому он решил больше не выезжать. Тюремщики устали от его непреклонности, и было решено снять этот запрет при условии, что он не станет удаляться за определенные границы. Но он все равно был заперт в этих границах охраной. Однажды один из часовых взял императора на мушку, и генерал Гурго вырвал у него ружье в тот момент, когда он, возможно, открыл бы огонь. Кроме того, этот указ ограничивал прогулки расстоянием в половину лье, а так как император не желал нарушать его, он, чтобы избавить себя от тюремщиков, продолжал прогулку, спускаясь по едва проложенным тропинкам в глубокие овраги, и совершенно невероятно, что он не погиб там. Раз десять мог он сорваться со скалы.
Несмотря на такие изменения в его привычках, здоровье императора в течение первых шести месяцев было достаточно хорошим.