«Как вы можете рассчитывать на то, что [военный] суд признает офицера виновным в невыполнении своих обязанностей, когда он состоит из людей в разной мере виновных в том же самом?».
Хотя принадлежащие герцогу высказывания можно понять огульно, есть масса данных о том, что армейские офицеры слишком часто на первое место ставили своё дворянство, а на второе офицерские обязанности, примером чему служит то, что офицеры каждую зиму засыпали Веллингтона просьбами о возвращении в Англию, очень часто без малейших оправданий этого. Недостойные военного выходки были замечены даже на поле битвы: несколько кавалерийских полков было разгромлено, когда их командиры, потеряв способность к управлению, дали своим людям, как попало, галопом, нестись на врага, наподобие гигантской охоты на лис. Что же касается британских генералов, практика показала, что существующая система высоко возносила очень много некомпетентных и посредственных личностей, многие из которых, благодаря протекции или выслуге лет, попадали в строевые командиры. Возможно худшим их примером является сэр Уильям Эрскин (William Erskine), который, будучи почти слепым и психически неуравновешенным, одно время командовал Лёгкой дивизией (Light Division) на Пиренейском полуострове. Многие старшие офицеры, пусть даже они и не были обделены способностями, очень мало времени проводили на действительной службе — сэр Хью Далраймпл (Hew Dalrymple) за сорок пять лет, проведённых в армии, видел сражения только в одной кампании, когда его в августе 1808 г. послали в Португалию на смену Веллингтону. Веллингтон вполне был вправе сокрушаться:
Учитывая, что мы уже уделили много вниманию тому, как наполеоновские войны оживляли убеждения средних классов и стимулировали появление самостоятельного рабочего движения, можно было бы подумать, что данная глава закончится детерминистическим утверждением о том, что влияние периода 1803–1815 гг. было по своим последствиям в основном «прогрессивным». Хоть это и не исключено, но можно нарисовать и более сложную картину. Джефри Бест в книге о войне и обществе в революционной Европе назвал посвящённую Британии главу «Не столь Соединённое Королевство»[218]. Это название, очень удачно отражающее рассмотренные нами общественные разногласия, недооценивает одну довольно смутную возможность. Хотя Британия вела войну исключительно по образцу XVIII столетия, для целей территориальной обороны и внутренней безопасности она всё же мобилизовала силы беспрецедентного размера. Учитывая то, что, в частности, полки милиции беспрестанно перебрасывались с места на место по всей стране, это прежде всего создавало у сотен тысяч служащих в них людей представление о том, что Британия — это не только их деревня, город, где устраиваются базары, или графство. К этому добавлялось постоянное воздействие как официальной, так и неофициальной пропаганды, которая добивалась объединения всех классов в борьбе с Францией, доказывая, что все могут разделять славу побед, одержанных Веллингтоном и Нельсоном, и изображая Георга III средоточием преданности национальным интересам. Не так уж непосредственно связаны с войной, хотя и очень важны, появление газет в местах, где раньше не было периодической печати, общее развитие печати и устойчивый рост грамотности. Следствия всего этого несомненны: война впервые стала поистине национальным событием. В результате, пусть даже мобилизация ополчения и «добровольцев» означала, что землевладельческая олигархия прибегала к народу как к крайнему средству, но народ при этом сближался с государством. Короче говоря, наполеоновские войны в Британии «создали» не столько рабочий класс, сколько, как недавно доказывала Линда Колли (Linda Colley), нацию.
