Женщина преклонных лет, увидев на лестничной площадке знакомые лица, с улыбкой впустила гостей в квартиру. Она растеряно смотрела на них, пытаясь понять, зачем они пришли, и почему среди них нет самого желанного в этом доме гостя. Он не стал пытать ее ожиданием и сказал только два слова: «папа разбился». И эти два коротких слова в один миг превратили остаток ее жизни в дорогу на голгофу с непосильным грузом за спиной, израненной плетьми судьбы. Женщина упала на колени, и с ее губ сорвался стон матери, потерявшей любимое чадо. Не слушая никого и наотмашь отталкивая обступивших ее людей, она как заклинание вторила одно и то же: «нет, нет, это неправда, этого не может быть». Успокоить ее было невозможно, и, видя, как несчастная женщина извивается на полу от разрывающей сердце боли, кто-то из пришедших спешно спрятал все лежащие на виду острые предметы. Он же судорожно разводил в стакане сердечные капли для своего деда, сидевшего тут же. Знавшая их семью врачица сказала, что у старика уже притупились чувства, и тот спокойно воспримет случившееся. Однако обладающий железным характером ветеран войны, некогда отвечавший за все энергоснабжение крупнейшего в союзе радиозавода, казалось, сам был готов упасть рядом с женой, но в ту минуту ему было слишком плохо, чтобы он мог подняться с кресла. Все, что мог пожилой человек, это ослабшим голосом повторять за ней бессильный стон: «нет, нет, неправда».
Все-таки жизнь гораздо страшнее смерти. Осознание этой истины пришло к нему, конечно, не в пылу траурной суматохи. Но однажды, перебирая в памяти события многолетней давности, ему станет совершенно ясно, что душа болела вовсе не за того, кого уже не было, ибо смерть забирает у своих избранников и боль и муки, вызывающие сострадание. Страшно было только за живых: за старика, у которого могло не выдержать сердце, и за престарелую женщину, казалось, от горя теряющую рассудок. Жизнь тогда отчаянно оплакивала жизнь, и все скорбели не от того, что знали что-то о нелегкой доле ступивших за порог смерти, а потому, что близкий человек перестал существовать для живущих в этом мире.
В день похорон пришел священник. Чтобы отпеть отца, тело необходимо было подготовить: накрыть саваном, надеть венчик, зажечь вокруг свечи. Батюшка объяснил, что это убранство не простое украшение, а символы победы над земными страстями и перехода в лучшую жизнь, и отмолить грехи покойного получится, только если будут соблюдены все нюансы ритуала. Он когда-то читал, что по христианским представлениям в момент смерти душа безвозвратно покидает тело, и был очень удивлен узнав, что церковная традиция предписывает обязательное украшение религиозными символами тленного вместилища души, которое имеет уже весьма посредственное отношение к умершему человеку. Ритуал противоречил здравому смыслу и, наблюдая за приготовлениями тела к отпеванию, в его голову вполне естественно закралась мысль о том, что если загробный мир и существует, то вся эта разноцветная мишура призвана, скорее, подчеркнуть важность церкви в деле спасения усопшего, нежели реально помочь успокоению души. Но как только по комнате, наполнившейся терпким запахом ладана, разнеслось распевное: «Живый в помощи Вышняго…», и стоявшие вокруг люди начали креститься, он стал креститься вместе со всеми и просить у Бога милости для отца. И в том, что он делал, не было ни доли лицемерия. В один миг куда-то исчезли и скептицизм, и назойливый шепот здравого смысла. Осталась только надежда. Надежда на то, что жизнь бесконечна. Он не мог знать так ли это на самом деле, но если так, то только обращение к Богу могло стать единственной ниточкой, соединяющей его с ушедшим отцом, и за нее он ухватился изо всех сил.
