— Ну и что же, попали? Во что вы метили?
— В кепку — муж ее на дерево повесил, шагах в десяти. Не попала, конечно, да я, по совести, и не люблю стрелять.
— Как же это вы… С десяти шагов — и не попасть… А пистолет что, наш или заграничный?
— Бог его знает, я ведь ничего в этом не понимаю… Ну что, надо, пожалуй, собираться, — сказала Нина Гавриловна, поднимаясь. Она отряхнула платье, причесалась, покрасила губы темной помадой, глядясь в круглое зеркальце. — Вот я и готова…
Сумерки застали их в пути. Горы, леса погрузились в прозрачную синеву. Все предметы приняли синеватый оттенок. Потом сразу стемнело, и Чупреев ощупью повел за собой Нину Гавриловну, боясь потерять тропу и оступиться.
— Не рассчитали мы времени, — с сожалением сказал он. — Но ничего, скоро взойдет луна и станет посветлее.
— И надо было взять с собой что-нибудь теплое, — укоризненно проговорила Нина Гавриловна. — Вот и положись на вас! Так совсем закоченеть можно.
— Легкомысленные люди, — беспечно отозвался Чупреев, на себе ощущая справедливость ее слов.
Вскоре из-за гор показалась луна. Огромная, красно-рыжая, она напоминала раскаленный круг, только что вынутый из горна. Но чем выше диск поднимался, тем скорее остывал, уменьшался и принимал свой обычный мертвенно-серебристый цвет.
Поселок они увидели сверху. Словно выброшенный на берег, лежал он, тихий и безлюдный, у самого моря под черным, усыпанным звездами небом. Желтели в окнах редкие огни, где-то лаяли собаки.
Распахнув ветхую калитку, Чупреев провел Нину Гавриловну в сад. Она остановилась под деревом; ветви касались ее пушистых волос, лунный свет очертил мягкий, нежный профиль. Чупреев взял ее холодные руки, сжал, притянул к себе. Женщина не пыталась высвободиться, и он ощутил прикосновение ее тела, ее частое дыхание… Еще мгновенье, он не выдержит, обнимет и поцелует ее… Но нет, он не может этого сделать, не может… Закрыв глаза, Чупреев отступил на шаг и сказал тихо, боясь нарушить тишину:
— Спокойной ночи, спасибо за прогулку.
— До свидания, — услышал он ее приглушенный голос откуда-то издали. Ее уже нет, она исчезла, а он, постояв еще для чего-то, повернулся и вышел на улицу…
На партийном собрании Быков делал доклад. Разбирая работу оперативных групп, он высказал неудовольствие затянувшимся расследованием дела Красильникова. Самолюбивый Шумский ерзал на стуле и, едва дождавшись конца собрания, пошел объясняться.
— Вы же прекрасно знаете, Павел Евгеньевич, что мы не бездельничаем, — обиженно гудел Шумский, подсовывая прихваченные с собой телеграммы Чупреева. — Зачем же сразу с трибуны! Как будто мы нарочно тянем резину. Нам это дело Красильникова уже самим… Вот оно где… — Шумский постучал ребром ладони по шее.
— Сядь, сядь, не кипятись, — миролюбиво проговорил Быков, доставая очки. — «Отдыхаю хорошо, беспокоюсь экзамены. Валентин». «Здоров, погода неважная, вышлите дополнительно сто. Валентин»… Расточительно живет парень, ничего не скажешь, — и отложил телеграммы.
Шумский насупился, не желая отвечать на шутку, сказал:
— Я серьезно, Павел Евгеньевич.
— Я тоже серьезно. — Быков облокотился на стол, изучающе посмотрел на Шумского. — А ты можешь мне ответить, что за брюки были в портфеле Красильникова? Откуда у него рубашки, куда он все это нес? Чьи это вещи?
— Так ведь…
— Обожди, не перебивай. — От миролюбивого тона ничего не осталось. Быков заводился сразу, и Шумский пожалел, что полез с объяснениями. — Сыщик ты или нет? Откуда у Красильникова такие деньги перед получкой? Что за странная записка в кармане? Хорошо, Чупреев сидит там, а что делает Изотов? Ты говоришь — не тянете резину. А вот мне звонят из парткома завода, где работал этот Красильников, спрашивают, найден ли преступник. Что я могу ответить? Ничего. Два месяца прошло, какое там два, больше, а что у нас есть?
— Но вам же хорошо известно, сколько мы потратили времени на розыск Камневых! А Гуняева? — не сдавался Шумский.
— Я сейчас не об этом, Алексей Иванович. Что сделано, то сделано. Но важен результат, а его нет…
Шумский вышел в коридор, натолкнулся на Галочку.
— А я вас ищу, вам телеграмма.
Не успокоившись еще от разговора с Быковым, Шумский рывком распечатал бланк, прочитал:
«Поздравляю днем рождения Николая, деньги возьмите ящике письменного стола. Валентин».
И тут же вернулся к Быкову.
Обыск в квартире Михайловых делали тщательно. Изотов осторожно переставлял баночки, флакончики, коробочки на трельяже, желая сохранить порядок, существовавший до их прихода. Шумский копался в платяном шкафу, с особым пристрастием рассматривая рубашки Михайлова. Но схожих с теми, которые были в портфеле Красильникова, не нашел. Эксперт, приехавший вместе с Изотовым, снял на пленку отпечатки пальцев, оставленные на электрической лампочке, хрустальном фужере, на бутылках из-под «Столичной».
