Но все это время вы, к своему разочарованию, понимаете: предмет вашего обожания о вас и не ведает. Хэнк какое-то время, словно футбольный мяч, погонял по улице какой-то мусор, затем, неслышный и незримый, влетел в чей-то дом. Его обитатель как раз вскрывал конверт. Где-то дальше в этом же квартале жила соседка, женщина гораздо старше его по возрасту, она и отправила письмо. Хэнк обнаружил, что ему ничего не стоит прихватить со стола ручки — теперь вы знаете, куда они пропадают, когда вы не можете их найти. Но его за этим делом застукал кот.
— Мистер Миттенс, в чем дело? — поинтересовалась у кота женщина. — Признавайтесь, что вы такого увидели, мистер Миттенс? Почему вы так странно себя ведете?
Хэнк показал коту средний палец, причем уже не в первый раз, и пошел себе дальше, держа ручки словно букет чахлых роз, потому что был уверен на все сто процентов, что его никто не видит.
Как выяснилось, он был не прав. Вернувшись в парк, Хэнк вновь посетил место преступления, возможно, в надежде, что застанет там преступника. Он прошел к конюшням, где девочки любовались лошадьми, в то время как мальчишки мечтали о том, когда же наконец их отпустят домой. Хэнк старался держаться подальше, по опыту зная, что лошадь — животное непредсказуемое. Вместо этого он постоял на газоне, отбрасывая тень на женщину, которая, сидя на одеяле, поглощала печенье. Моя жена обожает печенье, обычное печенье с шоколадной картинкой наверху, на которой изображен мальчишка, поглощающий это самое печенье. То есть мальчишка на печенье видит печенье на печенье, так что чему удивляться, что женщина заметила Хэнка и сказала, обращаясь к нему:
— Эй!
— И вам тоже эй! — радостно отозвался Хэнк.
— Я хочу сказать, ты загораживаешь мне солнце, — ответила женщина, правда, с улыбкой. — Присаживайся на одеяло, а не то ты застишь мне свет.
Хэнк сел на одеяло, и теперь солнце освещало их обоих.
— Можно мне одно печенье? — спросил он.
— Боюсь, что нет, — ответила женщина. — Мой муж на протяжении многих лет поглощал не только свою долю, но и мою. Я впервые здесь в парке одна, без него. И дала себе слово, что съем все сама, а Джо не получит ни печенюшки. Пусть даже не рассчитывает.
— Смотрите, как бы вам не стало плохо, — предостерег ее Хэнк.
— Я и сама боюсь, — согласилась женщина. — Когда семейная лодка разбилась, некому подержать вам в туалете голову, если вас вдруг начнет тошнить. Но есть и иные причины. Дело не в одном лишь печенье.
— Разумеется, не только в нем, — поддакнул Хэнк.
Женщина вздохнула. Шутки насчет печенья иссякли, и теперь она смотрела в сторону конюшни, где, каждая в своем отдельном стойле, жили лошади.
— Все это очень печально, — призналась женщина, — а еще печальнее, что я говорю об этом в парке и причем с совершенно незнакомым человеком.
— Значит, ты меня не помнишь, — сокрушенно вздохнул Хэнк. — Я Хэнк Хейрайд.
— Хэнк Хейрайд? — переспросила женщина. — Это твое настоящее имя? Уж больно странно оно звучит.
— Мое собственное, — ответил Хэнк. — Мы с тобой вместе учились в одной школе. Ты — Эдди Тархьюн.
— Учились в одной школе? — в очередной раз переспросила женщина.
— Ну да, вспоминай. Сороки, вперед! — подсказал Хэнк. — Ты еще была в классе у мисс Уайли.
— Хэнк Хейрайд? — повторила женщина по имени Эдди. На мгновение она подняла глаза, словно Хэнк по-прежнему загораживал ей солнце. — Хэнк Хейрайд? Быть того не может!
— Очень даже может. Я еще был всю дорогу тайно влюблен в тебя.
— В классе мисс Уайли? — спросила Эдди. — Той самой, что читала нам рассказы про рыцарей и все такое прочее? Помнится, она обожала старые стихотворения про любовь.
— Тогда ты даже не замечала моего существования, — пожаловался Хэнк.
— Ну, в этом нет ничего удивительного, — ответила Эдди. — И чем я занималась в классе все то время, пока ты был в меня тайно влюблен?
Хэнк тоже посмотрел на лошадей. На мгновение его взгляд задержался на птице, и та рухнула на забор, после чего упала на землю, мертвая и неуклюжая.
— Я дергал тебя за волосы. У тебя еще была ручка, такая красная с золотыми буквами вдоль одной стороны, если не ошибаюсь, название какой-то компании. Колпачок у нее был странной формы, словно край пирса. Если хочешь, я могу нарисовать его для тебя по памяти. У тебя была привычка ее жевать, после чего ты проводила ею по волосам, и тогда твои волосы накручивались на ручку, словно струи водопада.
— Скажи мне, — произнесла Эдди, — скажи мне, что ты не любил меня после этого и не преследовал меня по пятам, что ты попал сюда совершенно случайно.
— Нет, нет и еще раз нет, — заверил ее Хэнк. — Я просто смотрел на тебя и думал о той песне, в которой говорится, что дело не в улыбке и не в прическе, хотя, наверное, в них-то все и дело.
— Знаешь, мне как-то не по себе, — заметила Эдди. — Признайся честно, ты после школы выслеживал меня?
— Нет, боже упаси! — поспешил успокоить ее Хэнк. — Да и песня с тех пор мне разонравилась. Она ужасно дурацкая, эта песня, а потом я окончил школу и…
— И что?
