— То, — ответил Хэнк, — что я узнал. Оказывается, есть и другие виды любви. Можно сказать, что моя жизнь была не подарок. Но я пришел сюда в парк вовсе не за тем, чтобы найти здесь тебя. Я сюда какое-то время не приходил, потому что меня здесь избили и даже пырнули ножом.
— О господи! — ахнула Эдди. — На вид ничего такого не скажешь. У тебя очень даже цветущий вид. Надеюсь, ты не умер?
Хэнк решил, что сказать правду еще не настал момент. Собственно, такого момента никогда не бывает, особенно если вы кого-то встретили и тотчас оглушили этого человека своим самым огромным секретом как раз тогда, когда человек этот пытается радоваться жизни. Вполне естественно, возникает желание спрятать худшие стороны своей натуры в тени, и при этом вы хотите, чтобы солнечный свет пролился на наши черты характера подобно струящимся золотистым волосам.
— Надеюсь, что нет, — ответил Хэнк. — Похоже, ты вернула меня к жизни.
И здесь мы снова устроим небольшой перерыв, потому что события, которые последовали, описать невозможно. А если возможно, то вкратце. Короче, Эдди поделилась с ним печеньем, но это не то описание, которое я имею в виду. Куда ближе к истине будет сказать, что у нас с женой был когда-то автомобиль. Тогда мы еще не были женаты и как раз перебрались на жительство в Нью-Йорк и ехали куда-то, чтобы снять недорогое жилье с недорогой мебелью. Почему-то мы с женой оба молчали, без каких-либо видимых причин, а мимо нас, то и дело подскакивая в окне, проносился пейзаж — плоский, ничем не примечательный, если не считать указателей, подсказывающих, где делать поворот. Мы ехали молча, молча, молча, молча, и лишь мотор урчал, пока мы приближались к недорогому дивану, который был нам по средствам, или же торшерам, и неожиданно моя жена нарушила молчание и что-то произнесла.
— Печенье, — промолвила она.
К чему она это сказала? Впрочем, какая разница. Зато весь оставшийся путь мы с ней хохотали, потому что фишка всей этой истории отнюдь не в печенье. Все дело в любви. Моя жена может съесть все печенье на свете, и это никоим образом не изменит моей любви. Даже если бы она и вправду съела все печенье, я бы подержал ей голову, пока ее будет рвать, потому что это тоже любовь, некая ее часть. Вот почему не важно, дала Эдди Хэнку печенье или нет. Печенье — не самое главное. Нет, главное — не печенье, и даже не пончик, одиноко томящийся под пластиковой крышкой, и не лошади на лугу, и не мед в медвежонке, и не вместительный мешок, который будет застегнут на молнию, когда наш день в парке подойдет к концу. Реален лишь смех, который наполняет собой автомобиль, когда вы катите куда-то через всю страну, направляясь в нужное вам место, и вместе с вами в вашей машине едет любовь. Так что дело не в самих вещах, а в том, как они происходят, и Эдди и Хэнк друг в друга влюбились. Вполне естественно, они пошли в ресторан, вполне естественно, они легли в постель, и под конец вечера им было уютно вместе. Эдди поднялась с кровати — она даже не стала при этом заворачиваться в простыню, — чтобы принести стакан воды. Ей хотелось пить, но куда главнее было ее тело, которого она ничуть не стеснялась. Эдди застыла в дверях ванной, и они вновь посмотрели друг на друга.
— У тебя красивое лицо, — заметила она. — А главное, Хэнк Хейрайд, даже не верится, что ты не торгуешь собственной задницей.
— Нет, не торгую, — сказал Хэнк. — Ты, наверное, имеешь в виду другого парня. Помнишь Кита, того самого, что участвовал в соревнованиях по плаванию? У него была еще такая красивая фамилия.
— У тебя тоже фамилия ничуть не хуже, — заметила Эдди и добавила: — Кстати, ты не голоден? Может, куда-нибудь сходим? Раз обед уже прошел, пусть это будет ранний ужин. Здесь недалеко за углом есть чудный китайский ресторанчик. Какой-то «Фонарик», только вот не помню точно какой. Я там не была с тех самых пор, когда мы с Джо поругались, вернее, даже подрались. Это была настоящая драка, но с тех пор все уже успело порядком подзабыться, так что, по-моему, можно туда сходить. Там подают чудные жареные пельмени.
— Меня устраивает, — ответил Хэнк. — Я бы не отказался от чего-то вкусного. Например, от цыпленка.
— Мы действительно учились с тобой в одной школе? — спросила Эдди. — Потому что я тебя что-то не припомню.
Хэнк уставился в потолок и запел:
Вскоре они уже пели дуэтом, Эдди завалила Хэнка на постель и улеглась на него сверху.
— Кошмарные слова, — сказала она его прикрытому простыней животу. — Особенно припев, где никому не видать пощады. Даже не верится, что такое можно петь, и все-таки мы это пели, причем с каким злорадством! Кстати, я была участницей группы поддержки.
