Спустя несколько минут сладостных мечтаний я вдруг вспомнила, что Казимир совершенно точно не поедет на Зимнюю выставку. И до покупателей из Икшара, скорее всего, не доживет. Погрустнела, села нормально. Стол рукавом протерла. Зажгла светильники и придвинула к себе стопку корреспонденции. Хозяин еще утром просил ее рассортировать. Деловую — в одну сторону, личную — в другую, а непонятные или мерзкие письма, которые тоже приходили частенько. С угрозами или вымогательствами, мне Долохов давал их читать. Некоторые смешные, а какие-то даже жуткие. Впрочем, с пистолетом революционера мало что по устрашительности сравнится.
Повертев в руках очередной конверт (от госпожи Шанской, известной своей предприимчивостью дамой Большеграда, я засомневалась. Могла ли она иметь дела с Долоховым? Конечно, могла. И заказ тоже сделать могла на сервиз или что-то подобное. Так в деловую переписку откладывать, или все же заглянуть одним глазком? Не утерпела, справедливо рассудив, что конверт вскрыт и оставлен на столе, значит, ничего секретного в письме нет. Пробежалась по строкам, вздохнула, опустила лоб на скрещенные руки.
“Уважаемый Казимир Федотович, от лица своей дочери сообщаю, что сердце ее расположено к другому мужчине. Не желая сделать вас несчастным, мы отказываемся принять ваше, без сомнения, лестное предложение. Прошу не сердится на юную девушку. Уверена, что судьба предназначила вам более достойную партию”.
Отложу в личное. Или сожгу. Обидное письмо, унизительное. Между строк сквозит, что Шанские даже за деньги не желают отдавать дочь за Казимира. С одной стороны, оно и понятно: не красавец. Тому же Гальянову или революционеру Снежину уступает. Те молодые, высокие, стройные, с залихватскими усами, гордыми носами и высокими лбами. А что Казимир — в плечах широк, да ростом не вышел. Борода дурацкая, рука покалечена, в волосах уж седина. Глаза красивые, живые, да многие ли ему в глаза осмелятся смотреть?
Ну и не надо нам таких переборчивых невест. А если захотим остроты будним дням придать, так на то у нас Ольга имеется. Ее темперамента на всех хватит.
Конечно, знай Шанские о состоянии долоховского здоровья, примчались бы первые. Шутка ли — перспектива через полгода сделаться молодою вдовой? Но они не знали, и на том спасибо.
Я поглядела даты на конверте, нашла приписку, что ответ этот дан на письмо, отправленное еще в серпене (*августе, по-современному), и окончательно успокоилась. Если б Казимир был влюблен в юную Шанскую, я бы точно заметила. Никаких сердечных привязанностей к кому-то, кроме сестры и своей работы, Долохов не проявлял, а значит, нечего и вздыхать о несбывшемся.
***
— А что, Казимир к старости слаб глазами стал, да? Может, попросить ему очки выписать?
Я с растерянностью смотрела на Ольгу. Что этой женщине от меня нужно? Она меня пугает.
Завтрак прошел вполне мирно. Долохов и Пиляев не пытались друг друга убить. Доктор даже обещал провести медицинский осмотр и выволок беднягу Казимира на короткую прогулку. Сказал, что дождь не помешает. Мне сразу стало спокойнее – Хозяин в добрых руках. Все же Марку я доверяла, он хороший целитель.
Но вот беда, Ольга на прогулку с ними не пошла, а осталась со мной и стала задавать какие-то странные вопросы.
— К чему это вы, госпожа?
— Волосы у тебя красивые. Не жалко резать было? И лицо тонкое, и глаза, и руки совершенно не мужские. Откуда ты взялась такая странная, девочка?
Если бы прямо сейчас на меня рухнула крыша, а сервиз фарфоровый сам собой затанцевал, я испугалась бы меньше. Какая я ей девочка? Уже почти два месяца я — мальчик! Я привыкла говорить о себе в мужском роде, я широко шагала, громко сморкалась и порой ругалась непотребными словами. Еще немного — и я бы по малой нужде начала стоя ходить! Где она тут девочку увидела, в зеркале, что ли?
— Да вы что, Ольга Федотовна, ополоумели? Какая я вам девочка?
— Миленькая, — усмехнулась она и поглядела на меня хищным взглядом. Того и гляди портки потребует снять.
— Оскорбительно звучит, — выдавила из себя я, делая шаг назад. Вот же полоумная! И Казимир, как назло, не придет мне на помощь! Хотя это хорошо. Неизвестно, кому он поверит. А вот что он найдет под моими портками, вполне себе известно. Что ищет, то и найдет. То есть, не найдет. Тьфу, запуталась.
— Слушай, Маруш…
— Такого я от вас не ожидал, сударыня! — прохрипела я в панике. Что делать-то? Сбежать уже не выйдет, признаваться никак нельзя! Лучшая защита, как известно, нападение! — Домогаетесь до меня?
— Ч-что?
— А вот я ужо вашему супругу доложу, что вы меня раздеть пытались! Обзывали девкой, намеревались стянуть с меня портки, да? А я не такой, мне всего пятнадцать! Как вам не стыдно!
Небеса, что я несу? Дались мне эти портки! Под рубашкой, между прочим, тоже свидетельства имеются…
Ольга вдруг залилась веселым смехом. Я только бессильно сжимала кулаки, желая провалиться сквозь землю.
— Так портки не снимешь, да? — она откровенно надо мною насмехалась.
— Ни за что! — мотнула головой я. Подумала и добавила: — Будь вы хотя бы незамужней… А так — грех на душу не возьму.
