Когда один из разбойников сбросил с плеч енотовую шубу, то все узнали в нем самого атамана. Глазам публики предстал высокий и молодой мужчина, с черною бородою и блестящими глазами, одетый в черный бархатный казакин, с двумя пистолетами и кинжалом за серебряным поясом...
Половой Румянцев громко провозвестил:
— Почтеннейшая публика! Сейчас здесь начнется представление шайки разбойников одного ужасного российского атамана.
Румянцев умолк, а «ужасный расейсккй атаман разбойников» сделал своей шайке знак, и разбойники отошли к одной стороне.
Представление тотчас началось.
— Есаул! — вскрикнул атаман.
— Чего изволите, господин атаман? — ответил есаул.
— Возьми проворней подзорную трубу и посмотри, не видать ли чего!
Есаул приставляет к глазу картонную трубу и смотрит. Атаман молча ходит по зале.
— Видишь ли что?
— Ничего, господин атаман!
— Посмотри в другую сторону: не плывут ли по Волге-матушке купеческие суда, не везут ли дорогие товары и золото?
Есаул смотрит.
— Видишь ли что?
— Опричь пеньев, кореньев и мелких листьев ничего не вижу, господин атаман.
Атаман ходит и опять приказывает есаулу смотреть в трубу.
Ряженые завладели всем вниманием публики, заинтересованной как самим представлением, так равно и внешностью исполнителей представления: в атамане для нее было все полно интереса и таинственности, начиная с черкесской шапки и кончая сапогами, с высокими лаковыми голенищами и красными отворотами, а в есауле — физиономия, расписанная по крайней мере семью колерами и живописностью своей превосходящая самое смелое изображение черта, на какое толька когда-либо в состоянии была дерзнуть прихотливая фантазия суздальского богомаза...
— Ребята! Садись все в лодку! — приказывал между тем атаман.
Разбойники, по слову атамана, бросаются на пол и усаживаются в начерченную мелом на полу лодку; атаман становится посреди лодки, а есаул — впереди на носу.
— Отваливай, ребята!
Разбойники, исполнявшие роль гребцов, дружно взмахнули руками и зараз всхлопнули ладонями, как будто ударяли веслами по воде и затянули песню:
Вниз по ма-а-атушке по Во-олге!
Только запевало дотянул последнюю ноту, как товарищи подхватили и грянули:
По широ-о-о-о-кому раздо-о-о-олью ю-ю!
Гости встали с мест, из дверей уставилось множество любопытных лиц, все стояли и слушали.
— Вот это хорошо, — заметил Петр Карпыч. — Это стоит слушать!
— Ничего-о в волнах не ви-и-и-дно! — разносилось по всему трактиру.
— Есаул! — раздался из-за песни голос атамана.
— Что угодно, господин атаман?
— Возьми подзорную трубу и посмотри во все стороны. Не видать ли чего?
— Слушаю, господин атаман!
Есаул опять наводит картонную трубу.
— Эсаул!
— Что угодно, господин атаман.
— Видишь ли что?
— Вижу, господин атаман! Недалеко отсюда остров, на том острове стоят боярские хоромы, в хоромах тех под окошечком сидит красная девица и в печали большой грызет подсолнышки...
— А какова собою красная девица?
— Да вот какова, господин атаман, что ни в сказке сказать, ни пером описать невозможно красоты ее лица и всех прелестей. Канфета живая!
— Оставь про себя прибаутки, есаул, а то как раз головой мне за это поплатишься, — грозит атаман. — Братцы-товарищи, удалые молодцы-разбойники! — обращается он ко всем, — поедемте мы на этот остров, возьмем хоромы боярские и разграбим всю казну его богатую и сокровища несметные!
Скажу я вам тогда, товарищи: берите все себе золото, жемчуг и камни самоцветные; а я возьму себе только одно сокровище — красавицу, дочку боярскую! Довольны ли товарищи?
— Ура, атаман!
Разбойники вскидывают кверху шапки и снова кричат «ура». Делают еще несколько сильных взмахов руками и запевают:
Эх, приворачивай, ребята, ко крутому бережочку!
Через минуту все вскакивают, хватаются за оружие и нападают на стену, предоставляя воображению зрителей видеть в этой стене осаждаемые боярские хоромы. Выстрелы, крики, стоны погибающих — и представление оканчивается.
— Все? — спрашивают.
— Все.
Разбойники расходятся по другим залам, а Нагоров с есаулом садятся в дворянской. Всеобщее одобрение.
1870
[...] Типичнейшим из увеселительных учреждений здесь был самокат — излюбленное место развлечения простого народа.
[...] Деревянное тесовое здание строилось двухэтажное, внизу помещалась касса у входа; во втором этаже, куда вела обыкновенно скрипучая лестница, помещался самый самокат, внизу машина, приводящая шестернями в движение огромную карусель, двигавшуюся в горизонтальной плоскости в верхнем этаже; вокруг карусели шла галерея снаружи и внутри ярко изукрашенная всякой мишурой, флагами, размалеванными изображениями невиданных чудищ. На перилах этой галереи, свесив ноги к стоявшему постоянно перед таким зданием народу, сидел «дед» с длинной мочальной бородой и сыпал неистощимым потоком всевозможные шутки и прибаутки, остроты, причем предметом осмеяния нередко являлся кто-нибудь из толпы, на что последний не обижался, а даже отчасти был доволен, привлекая на себя общее внимание.
