По тому же барьеру расхаживали, кривляясь, пестро разодетые в грязных лохмотьях скоморохи, кто из них был наряжен петухом, кто страусом, кто котом, кто медведем, зайцем; откалывались разные шутки, возбуждавшие неумолкаемый хохот окружавшей толпы, между тем как из таинственной глубины верхнего павильона, из-за пыльных занавесок, изукрашенных блестками, гремел опять неизбежный турецкий барабан с разбитыми волторнами, доносились по временам пронзительные звуки рожков, хоры песенников...
На смену убогого военного оркестра выступали рожечники, а их сменяли песенники.
В некоторых самокатах было устроено подобие театральных подмостков, на которых теми же песенниками разыгрывались целые сцены, преимущественно из жизни волжских разбойников: один изображал атамана, другой — есаула, остальные — лихую шайку разудалых молодцов.
— Эй, Эсаул! — выкрикивал атаман.
— Здесь, — откликался изображающий Эсаула.
— Сделай мне ты услугу такую: Добудь лодку косную,
Чтоб весла по бокам висели,
А в ей самой мои ребята сидели,
Чтоб наша братия не без дела сидела,
А гребла б да песни пела.
Эй, гребцы-молодцы!
Садитесь в весла, удальцы!
Все разом садятся на пол, ноги калачом, один в затылок другому в два ряда и изображают гребцов, раскачиваясь взад и вперед, запевают «Вниз по матушке по Волге», медленно ударяя в такт песни в ладоши, им подхватывают рожечники, наконец хор и аккомпанемент умолкают.
— Эй, Эсаул! — опять выкрикивает атаман.
— Здесь эсаул-молодец,
На всю Волгу лихой удалец.
— А глянь-ка, что там за туман,
А за туманом, никак, плывет караван?
— Так точно, господин атаман, Вижу я судов караван.
— А кого ты видишь на том караване?
— Вижу я французского воеводу, Миндальные огни сбирается пущать в воду.
— А поди-ка к ему да скажи, чтоб он покорился, На корму со всем своим штабом ложился.
Сарынь на кичку! — вскрикивает атаман, и лихие молодцы в один миг вскакивают на ноги и запевают разбойничью песню «Мы веслом махнем, караван отобьем».
Кончилось представление, и опять заходила карусель под звуки турецкого барабана. Между тем «дед» с мочальной бородой без умолку продолжает потешать наружную публику, густо обступившую здание самоката.
1870-е гг.
— Здесь ведь не деревня, сами знаете, народ бывалый, с чем-то-нибудь не сунешься. Опять же вот, «лодка».
— Разве лодка? — по-видимому, мой собеседник сильно заинтересовался. — Где атамана разыскали?
— В Камышине. Эсаул-то знакомый, он у них труппу держит. На сцене перед фисгармонией стоят восемь человек, одетых в косоворотки и короткие казакины. Впереди всех огромного роста, в роде ломовика — атаман говорит монолог, сильно жестикулируя:
Монолог кончился. Мерно раскачиваясь и ударяя в такт ладонями, — что должно изображать плеск весел, — под аккомпанемент фисгармонии поют: «Вниз по матушке по Волге». Мотив резко отличается от обычного и кажется мне более сильным и одушевленным.
— Эсаул! — грустным басом кричит атаман после первой строфы.
— Что угодно, атаман?
— А посмотри в подозрительную трубу.
Эсаул, худенький, чахоточного вида человек, в казакине, обшитом позументом, изображает посредством двух кулаков «подозрительную трубу» и тоненьким тенорком кричит:
— Ви-жу! — и поясняет, что вдали виднеется дружина воеводы.
Разгневанный бас атамана гремит:
— Што нам воевода, аль султан...
Разве ты не знаешь, что я волжский атаман?
Дело с дружиной оканчивается благополучно, и снова плеск весел и мерно раскачивающиеся фигуры; снова поет фисгармония и два альта мальчиков-подростков красиво несутся: «по широкому раздолью».
— Эсаул!
— Что угодно, атаман?
— А посмотри...
Эсаул смотрит и докладывает, что на горе показалось село. Довольный атаман командует:
— Эй, ребята, причаливай! Пора и нам, добрым молодцам, Отдохнуть, меду-браги хлебнуть, С красными девицами погулять.
Он командирует эсаула объявить, что он, волжский атаман, в гости едет.
Эсаул приносит неутешительные вести: всякого добра там много, и пир идет на славу, а его, волжского атамана, принимать не хотят.
— Нам рады там, как чертям, — доканчивает он свой доклад. Атаман приходит в ярость и гремит:
— Али ты порядку мово не знаешь, — Моей воли не сполняешь.
Ножик в бок, да в кулек, да в матушку Волгу.
Атаман выпрямляется и становится выше, его огромный кулак поднимается в воздухе и поясняет, как нужно было расправиться, а в голосе звучат ноты, от которых делается жутко.
Неизвестно, чем кончился инцидент с деревней, но снова плеск весел, и лодка плывет далее вниз по матушке по Волге.
— Эй, атаман! причаливай к нашему берегу! — раздалось, как только «лодка» кончилась, с того стола, где кутила подозрительная компания.
«Лодка» перешла к их столу, и оттуда снова раздались: «Эсаул! — что угодно, атаман?»...
