— Нет, брат, я свое счастье знаю, — отвечает мужик, залезая себе в карман. — Мое счастье, я тебе скажу, вот какое! Я, друг мой, ноне по осени чуть было в солдаты не угодил. Вот ты и думай, какое оно счастье-то мое!
— Ну, брат, мне думать с тобой некогда. Коли брать, так бери, а то поди прочь, не мешай. Часы, вот часы. Бери билет: часы выиграешь, — пристает он к другому мужику.
— На что мне? — отвечает тот.
— Чудак! — продать. А не то — пистолет...
— Нет, брат, нам с тобой за него еще в шею накладут. Ну его! У нас так-то вот один тоже баловался, баловался...
— А что, парень, слыхал ты про мытаря, притча такая сказывается? — спрашивает один мужик у другого, выплевывая скорлупу. — Вот он, мытарь, с билетами.
— У нас, брат, мытарем все станового звали. Другого имени ему не было. Мытарь, да и все тут. Только бы ему, значит, увидать у тебя деньги, сейчас драть. И до тех пор тебя дерет, пока все сполна не отдашь.
У подвижной панорамы с круглыми стеклами собрались мальчишки и смотрят; кучер, подпершись в бока и присев, тоже смотрит. Старый немец в картузе с большим козырьком вертит за ручку и серьезно объясняет им:
— Gemalde Gallerie — в Дрезден. Sanct Stephans Kirche[24] — у Вьен.
— А Нижегородские бани есть? — спрашивает кучер.
— Нет, — строго отвечает немец.
— Это ничего не стоит, — говорит кучер, отходя от панорамы. Мальчишки молча продолжают смотреть.
— Петька, ты что видишь? — спрашивает один другого.
— Ничего не вижу. Черт его знает что.
— Мотри сюда. Здесь видней. — Мальчики меняются местами.
— Да и здесь все то же...
— Теперь довольно, — говорит немец. Мальчишки с неудовольствием отходят.
У другой панорамы зрителей гораздо больше, слышен хохот и однообразный голос причитает нараспев:
— А вот персидский шах Махмуд; его жена Матрена сидит на троне; никто ее не тронет. Вот Сенька на дудке играет, ее потешает, а Гришка Отрепьев на барабане сидит, сам картофелем в нее палит. А вот, смотрите, господа, город Аршава: она прежде была шершава, нынче сгладили. А это — город Лондон. Аглицкая королева Виктория едет разгуляться в чисто поле: агличане в лодках катаются, сами себя держат за я..., горючими слезами обливаются, потому как они горькие сироты, нет у них ни отца, ни матери...
— Ну-ка, повеселей, повеселей! — вдруг кричит кто-то.
— По грошу с носа набавки, — замечает голос; зрители собираются в кучу и, притаив дыхание, слушают продолжение. Раздается смех. «А чтоб тебе!..» — восклицает кто-то от избытка удовольствия. «Уморил со смеху. Ах, в рот те...» и т. д.
На карусели играет музыка, поют песенники, и показывается механический слон; сверх того, две девицы и одна девочка в каких-то фантастических костюмах скачут и кружатся перед публикой. На загородке сидит солдат, наряженный стариком, в сером кафтане, с длинными волосами и бородой из пеньки; на шее у него висят оловянные часы, в руках старый книжный переплет. Старик говорит, обращаясь к кому-то из толпы:
— Конечно, малый, надо правду говорить: жена у меня красавица, — позади ноги таскаются. Теперича у ней нос с Николаевский мост. Но я хочу пустить ее в моду, чтобы, значит, кому угодно.
Толпа смеется.
— Нет, ты лучше про несчастье-то расскажи! — кричит кто-то из толпы.
— Про несчастье? Ладно. А уж ты мне, рыжий, попадешься, дай срок. Будет тебе по карманам лазить.
Новый взрыв смеха.
— А вот на той неделе несчастье случилось, — продолжает старик, усаживаясь на перекладину верхом. — Кошка в пустом лукошке утопилась, осталось семеро котят, все пить-есть хотят. Пожертвуйте, сударь, на молочишко!
— У меня нет, — отвечает, конфузясь, какой-то чиновник.
— Дай бог, чтобы и не было. Что ж, барин, на молоко?.. Барин дает двугривенный.
— Ну пошли вам бог полну пазуху блох! — кланяясь, говорит старик.
Толпа еще пуще смеется, а барин в смущении удаляется.
— А какое у меня, братцы, горе! — продолжает старик, положив деньги в карман. — О-о-ох-хо-хо! Вот так горе! Сын помер! Ну, уж был сын! Звали его Максим. Был он лет шести, да оброс весь в шерсти, словно собака... — и т. д.
Разносчик гонится за мальчиком, который у него только что стянул пряник, но мальчик быстро скрывается в толпе. На другой карусели такой же старик, только борода и волосы его сделаны из лошадиной гривы. Усы съехали ему на губы и разобрать, что он говорит, довольно трудно. Дело, кажется, идет о какой-то лотерее. Старик сиплым голосом перечисляет выигрыши:
— Первый выигрыш: дамская шляпка алю полька, из навозного пуху; носят ее больше для духу. Другой выигрыш: серьги серебряные позолоченные, медью околоченные для прочности; весу в них девять пудов.
Трубачи начинают играть дармштадтский марш, старик вскакивает на лавку, неистово трясет бородой, машет руками и свищет, ряженые девицы танцуют кадриль.
Двое мастеровых в испачканных известкою картузах спорят о чем-то со сборщиком билетов, стоящим у входа на карусель. Мастеровые лезут к входу, а он не пускает [...].
