Ну и Ткаченко! Воспользовавшись нашим неведением (один всезнающий Жаров вспомнил про новые платки, да и то поздно), он дождался последней минуты и на глазах батальонного начальства на ходу кинул в двери теплушки сверток, оказавшийся полотном для носовых платков, а портянки из белой фланели на целую роту остались у него в каптерке! И наверное, завтра же пойдут на рынок…
Значит, воевать будем в старых портянках…
Ткаченко достается все, чем богаты русский и украинский языки, и в то же время среди проклятий явственно проступает нотка восхищения:
– Ну и старшина!
– Силен! Ничего не скажешь! Ведь как сумел, подлюка!
Да, действительно силен. Ну что против него какой-нибудь Жижири или даже Жаров? Щенки, да и только!
Паршенков залезает на верхние нары, и вокруг него сразу же образуется центр вагона. Жаров, умильно заглядывая ему в глаза, заискивает и тянет своим гнусавым голосом:
– Это ты, Миша (уже шестерит, гнида!), первый заметил, что утиральники, а не портянки… Я только вспомнил…
Паршенков густо похохатывает. Любит, когда перед ним лебезят.
– А помнишь, Миша, – продолжает Жаров, – друг у тебя был в распреде, так то друг был! Ой, какой друг…
Жаров полузакрывает свои маленькие глазки и покачивается от умиления перед бывшим Мишиным другом.
Кто-то из кружка Паршенкова вспоминает мраморное пресс-папье и изображает перепуганного Борисова.
Паршенков хрипло хрюкает – смеется. Приятно вспомнить. И сейчас же рассказывается еще один случай, когда Паршенков бритвой разрезал четыре мешка у вахлаков: и сам поел, и нам досталось, и гроши были…
Воспоминания в полном разгаре. Все раскрылись, разоткровенничались. Ведь на фронт же едем – погибать, пропади оно все!..
– А я при нимцях в полиции служив, – неожиданно заявляет один из парней второго взвода.
– Та шо ж тут таке? Та и я тож полицай… Абы гроши да харчи…
Вот так так! Вспоминаю Филиппова – вот оно как…
– А нас нимци вагон с водкой один раз разгружать поставилы. Так мы грузилы, грузилы, а сами ящика три пид насыпь пустилы…
Внимательно прислушиваюсь. Оказывается, не одни полицаи в вагоне, а есть и настоящие ребята… вредили немцам…
– А потом тую водку ввечери зибралы да три дни пилы, остальное продалы на базари…
– У нас на гражданке кодла была, – берет слово Паршенков, и все почтительно замолкают. – И у них кодла – человек двадцать. Встретились на реке. Они, суки, против меня атамана своего выслали. Наши стоят, и они стоят. А мы с этим хмырем сходимся.
В вагоне тишина. Перестали жевать, перестали двигаться. Слушают. Говорит Паршенков.
– Он думал – я биться буду. А я не стал. К нему подошел, за кончик носа его взял и бритвой опасной тот кончик отрезал. И тому хмырю той кончик в морду бросил…
Общий крик восхищения, и опять тишина.
– Он охренел, кровью залился и назад. И кодла их подорвала… А ты, сволочь, падло, гад, – внезапно взрывается он, – помнишь, как капнул про меня лейтенанту?
В одну секунду он сбрасывает поперечную доску, установленную между нарами. Какой-то парень из второго взвода, притулившийся на ней, вместе с доской летит на головы сидящих внизу. Там он вскакивает и, держась за голову, – видно, ударился, – убегает в глубь вагона, подальше.
Паршенков, так же быстро, как пришел в неистовство, успокаивается и вдруг замечает меня.
– А этот – ваш Разумовский, как он, не капал? – говорит он, обращаясь к Жарову, а разбойничьи глаза сверлят меня.
Я весь напрягаюсь.
– Да нет, про него ничего худого не скажешь, – неожиданно заявляет Жаров. – А помнишь, Миша…
Пронесло. Спасибо Жарову. Не ожидал.
Укладываюсь на досках.
Стучит вагон, гремит вагон: на фронт, на фронт, на фронт…
Зеленые шалаши из хвои – наши теперешние дома. Сделаны они добротно и удобно. На полу каждого из них слева и справа – места для спанья, отгороженные стволами молодых сосенок и выстланные зеленым лапником.
Чисто, нарядно, зелено, и хорошо пахнет хвоей.
Стоят теплые летние дни, в лесу поют птицы.
Недалеко от нас большое, заросшее камышом озеро. Здесь много озер. Карелия – лесной, болотный и озерный край.
С самого начала – ЧП. Еще вчера, расположившись на указанном нам месте, мы с вечера услышали на озере взрывы. Все повскакали с мест, схватили автоматы, однако остановились по командирскому окрику: «Отставить! Вольно!»
Наш новый комроты, стоя спиной к озеру и затягиваясь трофейной папиросой, медленно выпустил дым и спросил насмешливо:
– Чего? Испугались? Не дрейфь! Братья-славяне гранатами рыбу глушат.
Побежали посмотреть. На берегу толпа солдат. На траве ведро с крупной рыбой. В озере, метрах в пяти от берега, двое голых вытаскивают всплывшую белыми животами вверх рыбу и бросают ее на берег.
Меня удивило равнодушие офицеров. Что нам, гранаты для рыбы дали? Странно. Но это, наверное, не единственная странность здесь.
А сегодня утром мимо нас пронесли носилки с ранеными… Что? Где? Почему?
Незнакомый рыжий и конопатый солдатик охотно делится с нами новостями:
