Начинается пляс. Пляшет коричневый полушубок, высоко вскидывая брови-стрелы. Пляшет длинный Витька. Морда у него вытянутая, а подбородок безвольный. Пляшет, сверкая зубами и хлеща себя по онучам, мой Вадим.
Пашка заводит одну из угорских частушек, и вагон подхватывает припев.
– Эх, по деревне шла и пела, – нагибаясь от натуги, орет Пашка.
Пауза, выдох.
– Девка здоровенная… – рявкает вагон, а затем быстро, с перебором, вместе: – Жопой за угол задела, заревела, бедная!
– Заревела, бедная, – вторят снова, уже медленно, здоровые глотки, и без перерыва, сразу, начинает запевку другой частушки Пашка: – Из тюремного окошка посмотрю на Вологду… – Пауза. Танцоры останавливаются.
– Посмотрю на Вологду! – оглушительно, чеканя слова, и сразу же мелким бесом, задорно и неразборчиво: – Приняси, залетка, хлеба, помираю с голоду!
Стук лаптей, все новые танцоры вступают в круг.
Еще ни разу не было такого веселья в вагоне!
Гремит вагон, шумит, стучит пол под ногами, светит фонарь над нами.
Пашке все мало. Он придумывает дурить по-другому и, смастерив из двух лучинок крест, поднимает его, вышагивает по кругу и, подражая где-то слышанному, поет:
– Иже еси, хосподи на небеси…
Хохот, крики, за Пашкой пристраиваются еще трое и шагают за ним по кругу, голося:
– Иже еси, мать твою ети…
Сильный стук, чем-то тяжелым справа в двери. Громкий собачий лай. Повелительный голос:
– Открывай!
И тишина…
Смуглый прыгает к фонарю, срывает его с крючка, дует на огонь и кидает под нары. Пашка перехватывает фонарь, и они устремляются к противоположной двери, чтобы выбросить его с другой стороны. Лихорадочно отдергивается задвижка, отворяются двери… и оба отскакивают назад, роняя фонарь на пол.
В вагон с лаем вскакивает огромная немецкая овчарка, двери распахиваются широко. Три фонаря освещают нас, и я вижу в дверях семь или восемь рослых солдат в форме НКВД, с винтовками. У двоих в руках топоры, видимо, для того, чтобы взломать двери, если потребуется. Секунда – и они в вагоне. Офицер с трудом сдерживает рвущуюся овчарку, потом передает поводок одному из солдат.
– Кто фонарь отнимал? – спрашивает он, обернувшись назад, и из-за его спины появляется немолодая заплаканная женщина в железнодорожной форме. У нее усталое лицо, на щеках пятна.
– Вот этот, – сразу указывает она на Пашку.
– Ах, вот этот! – тянет, как бы удивляясь, офицер и вдруг резким ударом в поддыхало валит Пашку с ног. Тот, задыхаясь, глотает воздух ртом и сипит где-то внизу.
– И вот этот длинный, – показывает железнодорожница на Витьку, который обалдело смотрит на происходящее. Рот у него открыт, глаза мигают.
Витьку бьют сразу двое солдат. Один в лицо, другой в живот ногой. Овчарка отчаянно рвется на нас, оскаля пасть и задыхаясь от рычания. Витьку хватают, закручивают руки, а он ревет тонко и жалобно, слезы обильно текут у него по лицу, и дико видеть, как такой громадный парень превращается в мгновение в ребенка и зовет мамыньку.
– Кто еще?
Железнодорожница оглядывается. Мы стоим все тесным кругом, а фонари освещают наши лица, и за светом фонаря бежит испытующий взгляд женщины.
– Не вижу я его, – растерянно говорит она, – но вагон я точно заметила. Сюда побегли…
– А ну, Ефремов, свети сюда, – командует офицер и поднимается на нары.
– Эй, ты, морда! Проснись! А ну, лезь отсюда!
С нар появляется атаман. Он трет глаза кулаками и жмурится от яркого света фонарей.
– Поспать не дают! Чего надо-та?
– Может, этот? – спрашивает офицер.
– Этот! – кричит железнодорожница. – Этот главный бандюга и есть. Он меня сзади обхватил лапищами, рот зажал да приподнял, а эти двое фонарь вырывать – и деру!
Раз! – хлестко раздается в вагоне. Раз! – мотается голова у атамана, изо рта течет черная струя. Двое держат его, офицер бьет, атаман молчит.
– Все, что ли? – кричит офицер. У него молодое и острое лицо.
– Пошли! Этих – взять! А вы, сволочи, запомните!
Витьку, Пашку и атамана уводят. Стук закрывающейся двери. Тишина. Темнота.
– Вот-те и беседки с фонарем, – говорит кто-то.
Мы лезем на свои места. Я укладываюсь и слышу, как Вадим убежденно говорит:
– А все отчего? Оттого, что молились с матюгами!
Уже темнеет, когда поезд останавливается на какой-то станции и нам приказывают выходить из вагонов.
– Всем?
– Всем, всем! Выходи, приехали! Муром…
Наконец-то! Весело вываливаемся из нагонов, утаптываем грязный снег у колес.
– Стройся!
Вот и конец странствиям! Начинается армия. Наконец-то будет порядок и дисциплина. И вообще начнется жизнь!
– Шагом марш!
Наш сопровождающий остается у вагонов, а команду принимает на себя незнакомый лейтенант в серой шинели. Золотые погоны непривычно блестят на плечах.
Мы минуем несколько кварталов каменных двухэтажных домов. Проходим площадь и останавливаемся у серого здания.
Пропускной пункт. Открываются ворота, и нас заводят в большое полутемное помещение, какой-то узкий зал на первом этаже.
Шум, гам, выкрики сразу оглушают нас.
